Детства, «детская» проблематика нашли место и в образной системе его «взрослой» поэзии, черты которой своеобразно преломились в «детском» творчестве


Скачать 176.69 Kb.
НазваниеДетства, «детская» проблематика нашли место и в образной системе его «взрослой» поэзии, черты которой своеобразно преломились в «детском» творчестве
Дата публикации11.09.2013
Размер176.69 Kb.
ТипДокументы
referatdb.ru > Культура > Документы
В. Ю. Жибуль
ПОЭЗИЯ ДЛЯ ДЕТЕЙ В РАННЕМ

ТВОРЧЕСТВЕ С. М. ГОРОДЕЦКОГО
В творчестве Сергея Городецкого нашел отражение общий практически для всех модернистов рубежа XIX — ХХ веков интерес к феномену детства. Он был одним из заметных для своего времени авторов, писавших для детей. Художественный уровень его детских произведений неодинаков, однако вклад Городецкого в детскую поэзию несомненен. Показателен отзыв К. Чуковского о книге Городецкого «Ия»: это «для каждого ребенка сокровище, — она так оригинальна и грациозна» [8, с. 35]. Сегодня его детская поэзия вновь обретает читателей и привлекает внимание исследователей. Ранние стихи поэта, адресованные детям, как справедливо отмечает З. Гриценко, «необыкновенно выразительны, музыкальны, сказочны», их автор «хорошо чувствует природу детства, особенности детского мировосприятия» [5, с. 122]. Тема детства, «детская» проблематика нашли место и в образной системе его «взрослой» поэзии, черты которой своеобразно преломились в «детском» творчестве.

В своих первых «взрослых» книгах «Ярь» (1906) и «Перун» (1907), близких по духу, поэтике и времени создания и позже объединенных в «Собрание стихов» 1909 — 1910 гг., Городецкий не выказывает интереса к детству как ступени индивидуального развития личности. Ему ближе восприятие рождения и детства как параллели к первым дням творения мира и к начальному этапу существования человечества.

Сборник «Ярь» открывается разделом «Зачало», в котором сотворение мира из хаоса может быть соотнесено с зачатием, внутриутробным развитием плода и рождением, раздел «Ярь» — с детством. Одновременно в божественном акте творения в «Зачале» младенец предстает как одна из ипостасей божества.

Раздел «Ярь» выдержан в фольклорном духе. По наблюдению Л. Павловой, «лейтмотив этого раздела — воспевание Древней Руси, гармонии языческого человека с богами, природой, самим собой» [6, с. 8]. М. Волошин, также соотнося детство индивида и «юного» человечества, акцентировал мифотворческую активность — как детей, так и древнего человека. Стремление к возрождению, «дописыванию», консолидации разрозненных фрагментов языческого славянского мифа заметно и в «Яри» Городецкого.

В связи с семантикой детства, ребенка на первый план здесь выходит плодоносящая сила земли, которая обозначена как непосредственно («Гудит, зачиная, / Земля яровая» [4, с. 89]), так и (причем гораздо чаще) через изображение женской плодовитости — беременности, рождений, включенных в постоянный круговорот жизни и смерти. Мать Ярилы, «баба беспалая» [4, с. 82], в своей «веселой хате» плодит детишек, не помня их отцов («Рождество Ярилы»). С божеством Барыбой женщины связывают зачатие и сохранение беременности и возносят ему мольбы: «Барыба, Барыба, / Отяжели, / Беремя, Барыба, / Пошли, / Барыба, Барыба, / Уж я понесу, / Барыба, Барыба, / Уж я принесу» [4, с. 85] («Славят Ярилу»). Не понести бремени – беда и грех: «Люба бабам любовь. / Сыну чрево готовь <…> Осень, бабы, идет. / Кто плода не несет, / Со стыда помирай» [4, с. 87] («Барыбу ищут»). Женское лоно Городецкий в какой-то мере уподобляет первобытному хаосу, который может и порождать, и убивать. Внутриутробное состояние, младенчество и детство Городецкий связывает с дионисийством, в котором в 1906 — 1907 годах видел путь к спасению мира.

Встречается у Городецкого и традиционное для русской поэзии понимание детства как поры наивности, времени, когда все происходит впервые. Чаще всего такая «детскость» противопоставлена позднейшему времени утрат, разочарований, притупления остроты чувств, когда от первоначального «таинства» остается лишь «любви истертое крыло» [4, с. 80]. Эпизодически Городецкий объединяет в одном образе детство и некую особую мудрость («И младенчески спокоен / Ясновидящий твой взор» [4, с. 71]), но у него это происходит гораздо реже, чем, например, у его соратника по акмеистскому «цеху» Н. Гумилева.

Если в контексте книги «Ярь» разделы «Зачало» и «Ярь» соотносятся с зачатием — рождением — детством, то в следующем разделе — «Темь» — предстает человечество повзрослевшее, взрослое, увядающее. Поэт изображает здесь современность «как эпоху, не способную что-либо создать, а способную лишь повторить уже найденное, это лишь ‘‘бледная копия’’ яркого и красочного прошлого» [6, с. 9]. Заметен антиурбанизм «Теми», торжество обездуховленной цивилизации, которая «вытесняет» природу «из жизни человека» [6, с. 10]. В разделе отчетливо звучит тема социальной несправедливости, и дети становятся жертвами «страшного мира» (блоковский термин неслучаен: сам Городецкий признавался, что в освещении социальной тематики он идет по стопам Блока, и герои-дети у обоих поэтов оказываются в сходных ситуациях). В стихотворении «Уроды» (1906) мечты героя убивает отвратительное зрелище реальной жизни. Мысль о детях — его последняя надежда — также несет ему разочарование: «Рахитиком предстало мне страданье, / В огромном черепе бессмысленность тая» [4, с. 158]. Особенно выразительно стихотворение «Городские дети» (1907), где подчеркнуты изможденность, болезненность и уродливость детей: они «чахлы», «худы», кривоноги. Но в них лирический герой видит «семя красоты» и связывает с ними надежду на иное будущее: «В грохоте железа, в грохоте камней / Вы — одна надежда, вы всего ясней» [4, с. 160].

Обозначившиеся в первых книгах поэта смыслы, связанные с понятиями детства, ребенка, получат развитие и в дальнейшем.

Отголосок представления о детстве как счастливой поре человечества / человека мы находим в стихотворении «Детство», которое вошло в третью книгу Городецкого — «Дикая воля» (1907). Здесь счастливое воспоминание детства возникнет как почти божественный призрак во время прогулки героя по лесу. В стихотворении «Отдание молодости» (1909) детство / юность предстают как отринутая героем ценность («схороненная» «в дремучей чаще» [4, с. 245]: вновь устанавливается связь детства и природы), измена которой влечет за собой возмездие.

Городецкий, хотя и нечасто, но продолжает вводить образы детей в стихотворения с социальным звучанием. И здесь детство противостоит миру современности как живое — мертвому, «золотой век» — «железному». В книгу «Дикая воля» вошло одно из самых мрачных стихотворений, связанных с темой детства, — «Колыбельная» (1907). Его героиня, мать, сама отдает свое дитя смерти, поскольку мир — тюрьма, и даже сама усталая мать — тюрьма («Тюрьмой гляжу, усталая» [4, с. 172]). Несправедливость жестокой современности к детям очевидна и в стихотворениях «Нищая» (1911), «Колыбельная» (1912), цикле «В сердце ребенка» (1912) и др.

В целом в ранний период творчества Городецкий не выходит за границы круга представлений о детстве и ребенке, очерченном его предшественниками-символистами, а иногда и более ранней поэтической традицией. Новаторской стала их художественная трактовка: мотивы беременности и рождения в «Яри», связанные с язычеством, представлены в предметных образах и основаны на вольном обращении с мифологическим материалом, что сигнализирует о принадлежности Городецкого к новой, постсимволистской генерации.

Как детский поэт Городецкий к 1917 году был автором двух книжек и ряда журнальных публикаций (всего — более 50 произведений), не только количественно, но и качественно значимых для развития детской поэзии Серебряного века. В детских стихотворениях и поэмах Городецкий выступил как новатор, реализуя в них элементы постсимволистской эстетики. Они прослеживаются на всех уровнях — от отдельных художественных приемов до авторской картины мира, которая в общих чертах соответствует программным положениям акмеизма.

В дискуссии с символистами акмеисты отрицали значимость оппозиции мира земного и мира «иного» и необходимость попыток проникновения в «иной» мир. Акмеисты постулировали ценность земного мира как манифестации «иного», «идеального», доступной восприятию и адекватному художественному воссозданию. Они предложили и новую оппозицию — бытия и небытия, объявив своей целью борьбу с последним. «Сохранение» бытия производилось через включение его предметов и явлений в контекст искусства, где они приобретали статус вечных. В связи с этим для акмеистов становятся важными оппозиции культурного и стихийного, знаковой реальности и неозначенной.

Двоемирное «вертикальное» структурирование вселенной в детских стихотворениях Городецкого, в полном соответствии с акмеистической программой, не эксплицируется, в них безусловно преобладает предметная реальность. В этом смысле особенно показательны образы пути, который у символистов часто понимался как канал связи между земным и «иным» мирами. У Городецкого практически всегда имеются в виду «земные пути», обеспечивающие сообщение между различными пространственными точками земного мира. Так, в стихотворении «Тропинка» ценность тропинки, «защемленной» Лесом, определяется тем, что «По два раза каждый день / Детвора из деревень / За водой тут ходит» [2, с. 33]. Идея человека как того, кто создает и обновляет «земные пути», четко выражена в стихотворении «Первопуток»: герой заново протаптывает тропинку, засыпанную снегом, и видит в этом свою заслугу. Примечательно и сопряжение временных планов (прошлого и настоящего, лета и зимы), связываемых между собой сходной деятельностью человека по «окультуриванию» (в широком смысле) природы. Несколько в ином ракурсе пространственная и временнáя модели предстают в стихотворении «На юге». Здесь различное географическое расположение регионов обусловливает различие в них временных циклов. «Дети юга» сообщают: «Мы в зимнем круге / Лишь на минутку. / Весна до Лета, / За нею Лето. / Глядишь — Зиме-то / Уж места нету» [2, с. 26]. Таким образом, устанавливается существенное для детской литературы постсимволизма соотношение «своя страна» — «дальние страны». «Горизонтальному» и одновременно «культурному» членению пространства соответствует и разделение «леса» и «города» в поэме Городецкого «Чертяка в гимназии».

Отношение к миру как к целому, объединяющему различные виды реальности, но воспринимаемому через предметы (для акмеистов — через артефакты), сказалось и на трактовке Городецким сказки, всего сказочного, чудесного. Сама сказка уже не воспринимается им ни как проникновение в мир «иной», ни как «чудесное» измерение земного мира. Она трактуется как культурное явление — повествовательный фольклорный жанр, выполняющий по преимуществу развивающую и развлекательную функции. Этим объясняются многочисленные случаи нарушения коммуникации между рассказчиком сказок и маленьким слушателем / читателем. Так происходит в стихотворении «Зимняя колыбельная», где рассказывание сказок прерывается реальным засыпанием рассказчика и слушателя. В стихотворении «Аист» и ребенка, и рассказчика отвлекает от сказки «про Бабу-Ягу / Костяную ногу» [2, с. 24] появление на крыше аиста. В стихотворении «Сын рыбака» предпочтение реальности сказке эксплицируется: «— А не хочешь сказку, Птицу-Синеглазку, / Как слепил гнездо ей Ангел высоко? / — Лучше правду мама. За морями что же? / Долго будет папа плавать по морям?» [2, с. 36]. В стихотворении «Горный ангел», где взрослый-повествователь пытается описывать окружающее в «сказочных» категориях, девочка высказывает сомнения, вполне созвучные программым выступлениям Н. Гумилева: «Людям Божий мир невидим <…> Мы ведь ангелов не видим, / Как его ты подглядел?» [2, с. 37], а завершается стихотворение нарочитым снижением ангельских мотивов, которое опять же совершает девочка: «Мне пора свой ужин кушать, / Как бы Ангел твой не съел!» [2, с. 37]. Впрочем, пренебрежение к чудесам Городецкий не поощряет, а, скорее, рассматривает как случай культурной невменяемости. В стихотворении «Краснолесье» Лес осаживает девочку, упорно не желающую видеть в грибе дом старушки, а в муравейнике — «коровью голову»: «Коль с ученою ты спесью, / Не гуляй по Краснолесью» [2, с. 29]. В то же время сам Городецкий охотно рассказывает свои сказки — в основном заведомо нереальные развлекательные истории, хотя зачастую они и содержат фольклорные и мифологические компоненты (таковы «Проводы Солнца», «Неулыба» с продолжением «Откуда сласти», «Кот» и «Именины кота», «Самая белая березка», «Колдун», «Доктор Козява», «Невидимочка», «Грибовница», «Дед Федул и Ваня-Воин» и др.).

Стихотворения-«сказки» Городецкого разнородны. Некоторые основаны на народных источниках или построены по их образцу; многие имеют игровую природу, нередко комического характера. Иногда у Городецкого слово «сказка» приобретает расширительное значение: под ним разумеется описание нереального места или ситуации при минимуме повествовательности. Например, «Лесная сказка» — описание быта Лешего. «Сказка», рассказываемая Черным котом в стихотворении «Зимняя ночь», сводится к описанию фантастического «ледяного холма» — обиталища Зимы. Сказка у Городецкого становится не только повествованием о чудесном, но и обозначением описания любого из его проявлений, картинок из заведомо «нереального» мира. О «нереальности» сказки Городецкого свидетельствуют и взаимоисключающие характеристики сказочного мира, который конструируется не как нечто единое, а представляет собой набор, «каталог» культурно значимых «нереальностей». Например, в книге «Ау» предлагаются два (поставленных рядом) совершенно различных «сказочных» объяснения необычной для января теплой погоды. В стихотворении «Новый январь» она объясняется шалостями малютки-января, а в стихотворении «Теплая зима» — тем, что морозы, снега и метель не нашли себе на базаре необходимых для работы инструментов. Оба объяснения явно шуточные, а образы, создаваемые в стихотворениях, имеют игровую природу.

Лишь в редких случаях сказка не отстраняется от реального мира, в ней присутствует элемент неопределенности, реальность описанного не опровергается. Один из таких примеров — стихотворение «Лесная ведьма». Здесь подоплекой полуфантастической ситуации — встречи девочки Маши со страшной старухой, лесной ведьмой, — оказывается вполне реальное человеческое горе: «сто лет назад» (фантастическая деталь) под Новый год старуха потеряла в лесу дочь, на которую Маша очень похожа.

В детской поэзии Городецкого проявляется и свойственное акмеизму повышенное внимание к миру предметов, «вещному» окружению человека. Характерный пример — стихотворение «Кресло». Примечателен сам по себе предмет — старое «дедушкино» кресло, изображения на котором соотносятся с различными культурными контекстами: сказочными сюжетами («На спинке деревянной / Два карлика сцепились» [2, с. 13]), пасторальными миниатюрами («А вышита прогулка — … Две дамы кавалеру / Кивают: погуляем / По садику, к примеру» [2, с. 13]), геральдическими мотивами («На ножках птичьи лапки, / У них змея в охапке» [2, с. 13]). В то же время девочкой — героиней стихотворения кресло воспринимается как неживой предмет. В стихотворении это выражено через тактильные и вкусовые ощущения героини. Пример — ее рассуждения о собаках: «Укусят — враки. / Засунешь палец — пыльно, / А вкус какой-то мыльный» [2, с. 13]. Именно в разнообразии и необычности деталей, их функциональном несоответствии реальным прототипам заключается ценность кресла для маленькой героини.

Иногда в стихотворениях Городецкого сам предмет превращается в повествование о себе — как о своем внешнем виде, так и о своей истории. В стихотворении «Плетень» от имени плетня излагается его печальная история, легко восстанавливаемая из его внешнего вида и местоположения (в финале: «Лежу я, в землю вдавленный, / На мне солома» [2, с. 25]).

Общей для всей детской поэзии постсимволизма является еще одна черта: лирическим (или главным) героем произведений часто становится ребенок. Показательна в этом смысле модель времени в книге Городецкого «Ия». Здесь композиционным принципом является годовой круг, как и во многих книгах символистов. Однако точкой отсчета этого круга становится 11 сентября — день именин девочки, которой посвящена книга. Автор ориентируется на мировосприятие ребенка, создавая художественную реальность сборника; наивная картина мира восстанавливается и из характера суждений героев, и из специфики их речи. В результате большое значение приобретает игра, становясь и предметом изображения, и жанрообразующим принципом, и организующим началом выразительных средств.

Городецкий часто использует игровые фольклорные жанры — считалки («Первый снег»), хороводы («Весенняя песенка»), загадки («Кто это?») и др. Однако особенно интересны игровые лингвистические эксперименты, характерные скорее не для акмеизма, для которого внешняя форма знака оставалась неприкосновенной, а для авангардных школ. Основанием для нее служит детская речь, при этом ребенок выступает не как Адам, впервые называющий вещи, а как ученик, усваивающий уже готовую фонетическую и грамматическую структуру языка1. Эта игровая задача решается у Городецкого разнообразными способами. В «классическом», достойном книги К. Чуковского «От двух до пяти» ключе детское словотворчество изображено в стихотворении «Радуница»1. Маленький герой засыпает свою бабушку вопросами, пытаясь выяснить, где похоронен «пра-пра-пра-пра-пра-дед» [2, с. 23]; в конце стихотворения, возвращаясь домой на лошадях, он задумывается над вопросом, «Кто такое Дарвалдай?» [2, с. 23] (имеется в виду колокольчик «дар Валдая»). Несовершенство детского произношения обыгрывается в стихотворении «Новый январь» («Я моёзов не хосю!» [1, с. 18]). Эта фраза, вложенная в уста младенца-января, подчеркивает его «невзрослость». В стихотворении «Кот» моделируется изучение слов учеником-котом; здесь благодаря усложнению игровой структуры «детская» речь дополняется «кошачьей»: «Мяу-ко, мяу-са, / Мяу-мяу-колбаса» [2, с. 15].

Лингвистическая игра у Городецкого встречается и вне связи с детским словотворчеством. Показателен пример стихотворения «Теплая зима», семантический сдвиг в котором основан на ряде реализованных метафор. Помощники Зимы — «Морозы, снега да метель» [1, с. 20] — отправляются покупать себе инструменты. Морозы хотят приобрести трещотки (чтобы «трещать»), метели, естественно, ищут метлы, а снега – вату. Но все это уже раскуплено людьми — сторожами, дворниками и купчихами. Таким образом, сказочно-игровое начало формирует картину мира: нарочито условную, с комическим оттенком.

Акмеистическая ирония, имитация детского мышления, а также включение в поэтический арсенал средств игровой поэтики обусловило в детской поэзии постсимволизма широкое распространение произведений с комическим пафосом. В особенности это касается обыгрывания различных культурных кодов, переосмысления фольклорных и литературных образов и ситуаций. Так, в поэме «Чертяка в гимназии» Городецкий попытался поместить персонажей низшего языческого пантеона славян в условия «человеческого» официального учреждения. Таким образом, граница между земным и «иным» мирами оказывается разомкнутой: представитель «иного» мира не только попадает в мир земной, но и имеет при этом вполне «земные» характеристики.

Строение картины мира в поэме определяет оппозиция леса и города, соответствующая противопоставлению природы и цивилизации, которое мы встречали и во «взрослой» поэзии Городецкого. Лес — пространство свободы и многообразия: здесь находится место не только самым различным формам земной жизни, но и «мифическим» существам — чертям и т. п. Город — воплощение несвободы, насильственно установленного людьми порядка, впрочем, более внешнего, чем сущностного. Чертяке, чтобы проникнуть в городскую обстановку, приходится прежде всего изменить свой физический облик: подпилить рожки, спрятать копытца и хвост, избавиться от серного запаха.

Городской «порядок» в поэме Городецкого подвергается саркастическому осмеянию. Воплощением «порядка» становится гимназия: даваемые в ней знания не связаны с жизнью, процесс учебы напоминает строевую подготовку, а воспитание сводится к поддержанию видимости порядка. Изображение учителей гимназии гротескно: это «одномерные» существа, для характеристики которых достаточно одной карикатурной черты; у большинства из них «говорящие» фамилии. Так, учитель физкультуры поручик Шпорин «от природы … пришпорен / И сердит» [3, № 7, с. 3] и только и делает, что «пришпоривает» учеников; лысый математик Цыфрин ставит отличные оценки только ученикам с аккуратными прическами; географ Тибрин имеет двусмысленную фамилию: помимо названия реки Тибр в ней звучит еще и просторечный глагол «тибрить». Словесник же вообще не имеет фамилии, то есть не назван никаким словом.

Первые ученики гимназии похожи на своих наставников. Их характеристики связаны с образами животного мира. Миша Фрик, в фамилии которого слышатся названия мясных изделий, сын колбасника; он, «питаясь ветчиной, / Пятачок имел свиной» [3, № 3, с. 2]. Иллюстратор поэмы (вероятно, А. Радаков) придал герою еще большее сходство с поросенком: у него не только нос-пятачок, но и свиные уши, и прическа в виде аккуратной щетинки. Другой отличник, Федя Стракунов, демонстрирует иную крайность: этого мальчика реальный мир совершенно не интересует. На вопрос Чертяки «Знаешь, как ревут медведи?» Федя отвечает: «Знать не надо, как ревут, / Только б ять была вот тут!» [3, № 3, с. 2], — и таким образом не просто отрывает означаемое от означающего, но «уничтожает» означаемое, лишая означающее всякого смысла.

Гимназия, ее преподаватели и лучшие ученики у Городецкого напоминают мир страшной сказки: в них все мертво, плоско, условно. Поэт как бы «переворачивает» традиционные литературные представления, согласно которым школа всегда была местом обретения знаний, наделенным самыми положительными характеристиками. Нетрадиционно «добрыми» выглядят в поэме представители «нечистой силы», оказавшиеся жертвами гимназических порядков. Вывод, который делает Чертяка из всей своей учебы — «Всякая наука / Мука или скука» [3, № 4, с. 2] — выглядит вполне закономерным. Интересно, что оформлен он в виде песенки, то есть Чертяка предстает стихийным поэтом. «Бунт» против гимназической муштры под влиянием Чертяки поднимает и инспектор Петр Иваныч Домовой, сущность которого соответствует его фамилии. Счастливая развязка поэмы — освобождение Чертяки и Домового из тисков города, возвращение героев в родную стихию.

Поэму «Чертяка в гимназии» можно назвать сатирической, но поэт протестует даже не против конкретных недостатков образовательной системы, а против городской цивилизации вообще, представляя ее как жуткую абстракцию, не имеющую ничего общего с жизнью. Не удивительно, что положительными персонажами здесь оказываются низшие мифологические существа, воплощающие живую силу земли (герой Чертяка есть и в «Яри» Городецкого, и этот персонаж далеко не так мил и однозначен, как в его детской поэме).

Картина мира в поэзии Городецкого соотносится не только с народно-мифологическими представлениями; в его детском творчестве заметно стремление к синтезу различных способов мироописания. Здесь соседствуют элементы народно-поэтической (мифопоэтической), народно-христианской и научной картин мира, а кроме того, игровые «возможные миры».

Народной мифопоэтической картине мира соответствует тенденция к олицетворению временных образов (времен года, суток), небесных светил (Солнца и Месяца); стремление населить мир фольклорными или созданными по образцу фольклорных персонажами, такими как Дрема, Иван Царевич, дед Мороз; Неулыба, Грибовница, Невидимочка, дед Федул (персонификация ветра) и др. Особую группу персонажей составляют древнеславянские божества Велес и Стрибог, представляющие часть не осуществленной до конца реконструкции славянского пантеона. Иногда Городецкий заимствует целые фрагменты народного мироописания — например, магический «маршрут» заговоров: «Выйди в лесок, / Повернись направо, / За пень, за колоду, / За стоячую воду. / Стоит бугорок, / На бугорке домок» [7, с. 513] («Доктор Козява»). Эта тенденция логически продолжает попытку реконструкции древнеславянской мифологии в «Яри», также густо населенной мифологическими существами — от богов Ярилы, Перуна, Барыбы, Удраса, Стрибога до низших фантастических существ — Горюньи, Чуда-Юда, Купалокалы, Лунного старика, древяниц и др.

Христианская (народно-христианская) картина мира нашла отражение прежде всего в «календарной» детской поэзии Городецкого. В рождественском стихотворении «Дети у Христа» традиционная ситуация модифицирована, особенно по временной оси. Здесь дети (участники повторений прецедентного события) приходят к новорожденному Христу (то есть оказываются современниками прецедентного события) и дарят ему свои рождественские подарки; перечисление игрушек создает явный анахронизм. Стихотворение «Пасха», наоборот, содержит традиционное отождествление воскресшего Христа и возродившейся природы. В стихотворении «Христова дочка», также пасхальном, план «чудес» отсутствует. В центре — образ девочки-«сиротинушки», несущей «разговенье» на могилу своих родителей. Народно-религиозный фон здесь поддерживается социальным положением девочки: это сирота и странница, а сироты и странники согласно народной традиции возлюблены Богом. Кроме того, алый узелок в руках девочки в контексте поэзии Городецкого связывается со стихией огня и солнца. Стихотворение «Святая сказка» не является календарным, однако и в нем отразились народно-религиозные представления. Его главный герой — «болезный» пастушонок, который, однако, проявляет смекалку и даже мудрость1. Ребенку удается сотворить чудо: найти поздней осенью зеленую веточку ивы для Божьей Матери. Она совершает ответное чудо: делает детей в деревне мальчика «краше / Всех детей на всей земле / Необъятной нашей» [2, с. 8]. От ортодоксального христианства такие представления, разумеется, очень далеки.

Городецкий вводит в детскую поэзию и элементы научной картины мира. Стихотворение «Ящерица» отражает некоторые биологические закономерности: здесь указывается на родство современной ящерицы с древними ящерами, делается попытка логически объяснить причину их исчезновения («Воздух стал другим. / Умерли чудовища: трудно было им» [2, с. 35]). Герои стихотворения «Величание Брэма» – животные, которые благодарят Брэма за то, что он их описал, причем «верно» и при этом «никого не забыл». В стихотворении «Ковер-самолет» сказочные чудеса рассматриваются как прообразы новейших технических изобретений (ковер-самолет «предвосхищает» аэроплан), причем сказочные образы выступают как источник вдохновения изобретателей. Научные филологические методы Городецкий (филолог по образованию) пробует применить при реконструкции древнеславянского пантеона. Например, стихотворение «Широка и глубока...» он сопровождает научно-популярным комментарием, где делает попытку при помощи сравнительно-исторического метода восстановить облик и функции бога Велеса, соотнося его с древнегреческими солнечными божествами — Гелиосом и Аполлоном.

В контексте детской поэзии Городецкого элементы различных картин мира, соединяясь, создают общую знаковую реальность, не исключая друг друга, а обеспечивая «равновесный» подход к явлениям жизни, совмещая одинаково ценные для автора «научное», «мифопоэтическое» и игровое осмысление реальности.

В определенном смысле можно говорить о том, что типологические черты акмеизма в большей степени проявились в детской поэзии Городецкого, чем во «взрослой». Возможно, это связано с тем, что она изначально была ориентирована на свойственное всем детским поэтам-постсимволистам стремление взглянуть на мир «глазами ребенка», творить как бы от его имени, что не сочеталось с символистской поэтикой. Детская поэзия, безусловно, составляет совершенно особую область в творчестве Городецкого, но, в то же время, она не утрачивает связи с его «взрослыми» произведениями, иногда даже своеобразно дополняя их. Родственно «взрослому» мифотворчеству Городецкого стремление создать поэтический славянский пантеон для детей; социальные мотивы в детской поэзии смягчаются включением их в религиозный контекст, постоянной близостью чуда.

Примечательно, что и в советское время Городецкий будет создавать произведения для детей, но они должны стать предметом отдельного рассмотрения.

________________________________________

1. Городецкий, С. Ау. Стихи для детей / С. Городецкий. – М.: Типография т-ва И. Д. Сытина, 1913. – 26 с.

2. Городецкий, С. Ия. Стихи для детей и рисунки / С. Городецкий. – М.: Заря, 1908. – 42 с.

3. Городецкий, С. Чертяка в гимназии / С. Городецкий. // Галчонок. – 1911. – № 1. – С. 11; № 2. – С. 3; № 3. – С. 2; № 4. – С. 2; № 5. – С. 5; № 6. – С. 9; № 7. – С. 9 – 10.

4. Городецкий, С. Стихотворения и поэмы / С. Городецкий. – Л.: Сов. писатель, 1974. – 640 с.

5. Гриценко, З. Детская литература. Методика приобщения детей к чтению: Учеб. пособие / З. Гриценко. – М.: Академия, 2004. – 320 с.

6. Павлова, Л. Парадигмы 1907 года: «Ярь» С. Городецкого и «Эрос» Вяч. Иванова: Автореф. дис. ...канд. филол. наук: 10.01.01 / Смоленский гос. пед. ин-т. / Л. Павлова. – Смоленск, 1994. – 20 с.

7. Русская поэзия детям: В 2 т. – СПб.: Акад. проект, 1997. – Т. 1. – 768 с.

8. Чуковский, К. Матерям о детских журналах / К. Чуковский. – СПб.: Русская скоропечатня, 1911. – 103 с.


Научные труды кафедры русской литературы БГУ. Вып. V. — Мн.: H 34 РИВШ БГУ, 2008. С. 44–55.

1 Такой подход, представляющий собой разновидность остранения, был свойствен в определенный период кубофутуристам.

1 Типологические параллели к нему обнаруживаются и в рассказах А. Ремизова «Богомолье», «Змей».

1 Этот образ «мудрого» ребенка — не единственный в поэзии Городецкого, см., например, стихотворение «Христова дочка», строку «Знают звезды, знают дети» [2, с. 16] из стихотворения «Зимняя колыбельная». Необходимо учитывать и многочисленные «пастушеские» отсылки в мифологии и, в частности, в христианстве.

Похожие рефераты:

Задумывались ли о том, что ожидает нас в бурной и интересной взрослой жизни?
А нынешние юные? О чём мечтают они? Как и где собираются приложить свои силы? Знают ли, что ожидает их за порогом детства: во взрослой...
№1 Предмет, статус, проблематика социологии менеджмента
Проблематика социологии менеджмента. Общие принципы социологии менеджмента. Статус социологии менеджмента в системе общественных...
Лекция Тема: «Современный менеджмент: сущность и характерные черты....
Тема: «Современный менеджмент: сущность и характерные черты. Методы менеджмента. Менеджер, его место и роль в здравоохранении»
Синтез поэзии, философии и мифа в позднем творчестве Фридриха Гёльдерлина
Пройдет почти полвека, и в интервью журналу «Экспресс» в 1969 г. Хайдеггер повторит в ответ на вопрос корреспондента: «Почему среди...
Проблематика лексикографии в специальной педагогике
Происходящие сегодня изменения в системе образования России заметно повлияли на терминологию специальной педагогики и поставили на...
Политика и ее место в обществе
Тоталитаризм как общественный феномен. Понятие тоталитаризма и его основные черты
Т. В. Алешка образ матери в поэзии вениамина блаженного
В глубине материнского лона» [3, с. 70]. Все детство пронизано светом материнско-сыновних отношений, но и во взрослой жизни не гаснет...
Детская школа искусств
Приглашает всех желающих постигнуть мир искусства и проявить себя в творчестве, став жителями нашей чудесной планеты
Как себя вести в детском лагере
...
Гимнастика в детском саду
Поэтому растить детей здоровыми, сильными, жизнерадостными с раннего детства задача и родителей, и педагогов

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
referatdb.ru
referatdb.ru
Рефераты ДатаБаза