А. А. Станюта творческий опыт л. Толстого


Скачать 110.58 Kb.
НазваниеА. А. Станюта творческий опыт л. Толстого
Дата публикации06.09.2013
Размер110.58 Kb.
ТипДокументы
referatdb.ru > Литература > Документы
А. А. Станюта
ТВОРЧЕСКИЙ ОПЫТ Л. ТОЛСТОГО
В КОНТЕКСТЕ СОВРЕМЕННОСТИ

В первой половине 80-х годов недавно ушедшего ХХ века в литературных дискуссиях, в критике с энтузиазмом акцентировалась роль документа в литературе и искусстве. Дело доходило едва ли не до абсолютизации документального начала в прозе, драматургии. Все чаще раздавались голоса об ограниченности возможностей художественных жанров, о том, что выявление глубины и масштаба исторической правды принципиально не под силу художественной литературе («просто» литературе).

И тогда Алесь Адамович с присущим ему критическим темпераментом и как бы провоцируя скептиков, предложил им в одной из своих статей делать «сверхлитературу», если они так изверились в литературе обычной. Оппоненты А. Адамовича с сарказмом цитировали его предложение, возмущенные указанием на то, что существовать не может. Не замечались ни полемическая заостренность реплики А. Адамовича, ни ее явно иронический смысл.

Не принималось в расчет и то, что прецеденты в том или ином смысле «сверхлитературы» уже давно имеются в истории мировой словесности.

Как бы ни воспринималось выражение «сверхлитература» сегодня, первая ассоциация, первый пример, которые приходят на ум в этом случае, — Лев Толстой и его «Война и мир».

Трудно и совершенно бессмысленно игнорировать то, что открыто стоит перед глазами и у всех обычных читателей и у историков или теоретиков литературы: в этом произведении автор увидел недостаточность всего показанного им на беспрецедентно широком художественном пространстве и в таком большом художественном времени — и сверх эпического романа создал еще и нечто другое, лежащее уже в пределах иной жанровой структуры, иной системы поэтики: историко-философский трактат во второй части эпилога.

Художественное, образное повествование, опиравшееся на историко-фактографический, документальный фундамент и выросшее в писательском воображении в универсальную картину жизни, под конец уходило, подчеркивая ее бесконечность, в область отвлеченной мысли, медитации, продолжая себя в природе иных, невидимых и неощутимых форм.

Через двадцать с лишним лет после окончания «Войны и мира» Толстой записал в дневниках (18. VII. 1893): «Форма романа не только не вечна, но она проходит. Совестно писать неправду, что было то, чего не было. Если хочешь что сказать, скажи прямо».

Было еще очень далеко до употребления привычных ныне слов — «литература fiction», а Толстой, находившийся тогда в состоянии крайне напряженных этически-религиозных поисков и едва ли не со стыдом признававшийся Софье Андреевне в желании писать «художественное», — снова был устремлен, в сущности, к тому, что можно было бы назвать сверхлитературой. Только теперь эта цель, эта сверхзадача виделась ему достижимой уже не только средствами поэтики или особых жанровых форм (как, например, эпилог-трактат в романе-эпопее), но в первую очередь принципиальным и решительным выходом за пределы литературы как искусства, освобождением от оков-канонов ради прямого, открытого слова автора, не связанного с общепринятыми условностями литературного изложения, а лишь свидетельствующего о неравнодушном отношении к действительности.

Тем не менее, в то время, когда Толстому, по его признанию, было «совестно» писать вымышленное, оно, хотя и с большими перерывами, все же писалось. Это «Воскресение», снова роман, жанр которого, считал писатель, уже «проходит». Но «проходил» он прежде всего лично для него, Толстого, все глубже погружавшегося в духовный кризис и все настойчивее требовавшего от себя совершенно иного, насквозь критичного отношения к цивилизации, прогрессу, культуре и искусству. Социально-этическая интенция, особенно сильная именно в этом толстовском романе, одновременно и обусловлена углубляющейся религиозностью Толстого и сама эту его религиозность питает, усиливает.

Чувство, которое трудно определить иначе, чем чувство личной виновности, греха и невольного соучастия в тотальной несправедливости и неразумности, чувство это определяет толстовское мироотношение последних десятилетий его жизни.

Говоря о смерти Толстого, чаще всего приводят как последние такие его слова: «…Истину… Я люблю много… Они…». Между тем Д. П. Маковицкий, внимательно вслушивавшийся в шепот угасавшего писателя, свидетельствует в своих записях, что самыми последними словами Толстого в доме начальника железнодорожной станции Астапово были такие: «…Надо удирать, надо удирать куда-нибудь» [2: 431].

Слова эти, пишет Д. П. Маковицкий, он разобрал как сказанные Толстым в полубреду. Но, перечитывая их, можно невольно ощутить и какую-то, пусть лишь ассоциативную, метафорическую, но все же созвучность этих слов Толстого всем его внутренним устремлениям к тому, что сверх общепринятого, касается ли это того, как жить, как и где умирать, а того, как писать — и подавно.

Такое «сверх» для Толстого лежало в смысловой плоскости горизонтальной, а не вертикальной: «сверх» для него — не возвыситься, но выйти за положенный предел, чтобы оказаться ближе к истине.
Среди специалистов, изучающих творческое наследие Льва Толстого, существует и мнение о нем как о самом рациональном художнике, по крайней мере, в ряду крупнейших русских писателей ХIХ века. По-видимому, в этой связи его можно воспринимать как мастера, всегда трезво оценивающего любую реальную возможность для применения того или иного приема и те обстоятельства, в которых этот прием будет максимально конструктивным, художественно-эффективным. При этом имеются в виду прежде всего толстовские приемы художественной условности.

Но до разговора о них и о том, как они видятся с позиций современной литературы, есть смысл напомнить об одном не то что приеме, а художественном принципе Толстого — его автобиографичности.

Основа ее имеет чисто этический характер: предельная откровенность перед собой, безбоязненный самокритицизм без малейшей, даже невольной рисовки или кокетства, без всякой попытки эпатировать читателя, без того, о чем говорится: уничижение паче гордости. От Руссо с его «Исповедью» Толстого отличают суровая жесткость и расчетливость ее применения для достижения четко поставленных целей. Главная из них: сознавать, преодолевать недостатки своей личности, веря в спасительную силу самоосуждения. В дневниках это делается Толстым непосредственно для себя, а в художественных произведениях опосредованно, через изображаемых героев — для всех читателей.

В августе 1908 года, на пороге 80-летия, он записывает в дневнике: «Редко встречал человека более меня одаренного всеми пороками: сластолюбием, корыстолюбием, злостью, тщеславием и главное себялюбием. Благодарю Бога за то, что знаю это, видел и вижу всю мерзость эту и все-таки борюсь с ней. Этим и объясняется успех моих писаний».

Этическая позиция Толстого, последовательно углублявшаяся, развивавшаяся им на протяжении всего жизненного и творческого пути, обусловливает и всю систему его поэтики, прежде всего те формы художественной условности, которые были прерогативой именно его, Толстого, хотя в истории европейской литературы и можно найти отдельные прецеденты их.

Художественные открытия Толстого не прошли бесследно для писателей ХХ века, причем не только реалистов, но и модернистов. В этой связи стоит упомянуть как Р. М. дю Гара («Семья Тибо»), Т. Манна («Будденброки», «Волшебная гора»), И. Бунина («Жизнь Арсеньева»), так и М. Пруста (цикл романов «В поисках утраченного времени»), Дж. Джойса («Дублинцы», «Портрет художника в юности»), В. Вулф («Миссис Дэллоуэй»).

К поэтике Толстого были очень внимательны и писатели Северной Америки, например, Э. Хемингуэй, У. Фолкнер, чья в целом реалистическая проза включала в себя и некоторые особенности модернистской манеры (у Э. Хемингуэя тут наиболее показательна книга рассказов «В наше время», у У. Фолкнера — роман «Шум и ярость»).

Французские мастера прозы ХХ века конструктивно восприняли автобиографический принцип в творческом опыте Толстого, что отчетливо заметно, например, у Ж.-П. Сартра (повесть «Слова») и у А. Камю (последний незаконченный роман «Первый человек»).

Что касается А. Камю, то он вообще считал искусство Толстого одним из главных образцов для себя. В 1942 году в своей записной тетради он вывел своеобразную формулу наиважнейших для собственного творчества примеров из мировой литературы, которым намеревался следовать: «Иностранные ориентиры». Здесь стоят имена Мелвилла, Дефо, Сервантеса, но первым назван Толстой [1: 333].

В прерванном трагической гибелью А. Камю романе уже по одним только названиям глав можно видеть продуманную ориентацию на композиционные принципы и фабульно-сюжетное строение трилогии Толстого «Детство», «Отрочество», «Юность».

Мало того, даже некоторые подробные описания природы, в частности, внешне спокойные, но внутренне экспрессивные, полные движения пассажи о деревьях под сильным ветром написаны не без участия художнической памяти А. Камю о сходных деталях и картинах в повести Толстого «Детство». Оттуда он специально выписал одно такое описание в свою дневниковую тетрадь 1945 — 1948 годов. Универсальность детского опыта в общении с природой, опыт ее созерцания и наблюдения, надо полагать, были здесь наиболее ценными для французского писателя. Ведь в «Первом человеке» он, как и Толстой в «Детстве», художественно реконструировал в тексте свои детские ощущения и эмоциональные состояния из далекой поры «утраченного рая».
Из новых форм художественной условности, которые разрабатывал Толстой, чаще всего упоминают о том, что обозначено термином «остранение». Писатель умел посмотреть на тот или иной момент происходящего вокруг своего героя взглядом, совершенно свободным от напластований привычных, устоявшихся представлений. И тогда читатель уже глазами толстовского героя одновременно видел парадоксальную внешнюю логику происходящего и то в нем, что абсолютно лишено и логики, и необходимости, и всякой разумности, и, наконец, добра.

Без основополагающих для Толстого понятий — истины, добра и красоты или хотя бы их оттенков — происходящее в жизни представало для его героя, во многом автобиографического, чем-то ирреальным, похожим на галлюцинацию или сон с замедленными мгновениями, длящийся в жизнеподобных эпизодах, но увлекаемый в непостижимое ничто. Именно так видит Пьер Безухов — а с ним и читатель — расстрел французами русских пленных, а раненый князь Андрей на поле Аустерлица — недавнее сражение в контрасте со спокойным небом и облаками.

В подобных случаях Толстой говорит о «людях, видимо, не понимавших того, что они делают» [3: 354]. Или же он дает понять, почувствовать это, не прибегая прямо к выше приведенным словам.

«Война и мир» писалась с 1863 по 1869 год. Но вот один текст, принадлежащий другому писателю (курсив наш. — ^ А. С.): «Вчера крестили мою племянницу <...> Никто не понимал, что мы делаем. Я глядел на все эти ничего для нас не значащие символы, и мне чудилось, будто я участвую в обряде какой-то чужой религии, вырытой из пыли веков. Все было обычно, хорошо знакомо, и, однако, я не мог избавиться от чувства изумления. Священник во всю прыть бормотал непонятную для него латынь; мы, присутствующие, его не слушали; ребенок подставлял обнаженную головку струям воды; горела свеча, служка отвечал: аминь! Самыми понимающими дело были, бесспорно, камни, которые когда-то все это усвоили и, возможно, что-то еще помнили» [4: 67 — 68].

Это писал Г. Флобер в одном из своих писем Максиму Дюкану в 1846 году — за двадцать лет до Толстого, работавшего над романом-эпопеей. Как видим, эффект «остранения» возникает и в его восприятии действительности. Но это в данном случае только личное наблюдение французского писателя, его собственная эмоциональная и интеллектуальная рефлексия. Она еще не объективирована в полноценном художественном слове (или не передана какому-либо литературному герою) и потому не стала пока художественной реальностью в объективном авторском повествовании.

Толстой же как художник делает личный, в частности, психологический опыт людей своего века материалом собственного искусства художественной прозы.
Для Толстого-писателя было важным наличие или отсутствие в изображаемом человеке способности отдавать себе отчет в существовании рядом «другой жизни» как именно жизни другого человека, жизни такой же самоценной, суверенной и непохожей.

Восприятие «другой жизни» у героев Толстого сопряжено со способностью видеть как бы со стороны и себя самого, со способностью критической самооценки. Это есть у Нехлюдова («Воскресение», «Утро помещика»), у Анны Карениной, Вронского и Левина, у князя Андрея, его сестры Марьи, Пьера Безухова, старого Ростова, Николая и Наташи, у Оленина («Казаки»), у героев «Севастопольских рассказов» (Михайлов, Козельцов-младший), у Николая Иртеньева из автобиографической трилогии. Как правило, таким героям отданы и авторские симпатии, что безошибочно чувствует читатель.

Толстовские представления о «другой жизни» как о самоценной жизни другого человека очень актуальны для нашего времени, когда все больше возрастает необходимость сближения и взаимопонимания людей в современном мире и усложняются проблемы прав человека, свободы личности и вероисповедания.

Эти представления великого писателя, моралиста и религиозного философа напрямую соединены с его идеей-мечтой о той человеческой солидарности, которую он называл «братством».

В свою очередь, толстовское понятие «братства» лежит в одной плоскости с его философско-этическими представлениями о том, что условно можно обозначить у него как «общее», «большое», «целое» в сравнении с частным, личным, индивидуальным. Герои писателя, в образах которых задействован его собственный жизненный опыт, в своем духовном развитии движутся от проблем личного существования к тому, что, как они ощущают, гораздо выше и значительнее. Например, к вопросам об исторических судьбах страны и всей той общности людей, частицей которых они остаются и в кризисные для жизни периоды войн, и в спокойном, благоприятном для всего живого состоянии мира.

Такое «вертикальное» движение толстовских героев в процессе духовной эволюции, их восхождение от индивидуального к всеобщему сам писатель видел как нравственно-религиозный путь очищения, возрождения (его последний роман именно потому и назван «Воскресением»). И здесь, в теснейшем соединении личных интересов, движущих главными героями его произведений, с лично беспокоящими их проблемами универсального характера, Толстой во многом явился первопроходцем в европейской художественной прозе.

В наиболее широко известной тогда в России французской литературе Толстой в этом отношении не смог бы найти нужных примеров или аналогий. Его Пьера Безухова, великосветского, богатейшего человека, магнетически и бессознательно притягивает смертельно опасное место сражения русских артиллеристов с наполеоновскими войсками, и он оказывается там, не помня себя, не в силах объяснить себе причину этого. Его безотчетно влечет туда, где он может хотя бы внешне соединиться, слиться с чем-то небывало важным, грозным и решающим в его жизни, которое есть удел и судьба всех и всего, среди чего он живет.

Ничего подобного не могло случиться ни с Жюльеном Сорелем, ни с Люсьеном Левеном, ни с Фабрицио соответственно в «Красном и черном», «Люсьене Левене» и «Пармском монастыре» у Стендаля (1783 — 1842). То же можно сказать о героях романов Бальзака (1799 — 1850), например, Рафаэле в «Шагреневой коже», Эжене Растиньяке в «Отце Горио» и Люсьене де Рюбампре в «Утраченных иллюзиях». Современником Толстого был Флобер (1821 — 1880). Но главные герои и в его романах целиком поглощены только миром своей души, как Эмма и Леон в «Госпоже Бовари» или Фредерик Моро в «Воспитании чувств».
В художественном слове Толстого есть некая не определенная еще литературной наукой (и вряд ли определимая для нее в принципе) притягательность для читателей самых разных национальностей, людей совершенно различных, порой даже полярных культур и ментальностей. И не только европейцы и американцы чувствуют этот невидимый импульс, исходящий от толстовского текста, устанавливают с ним обратную связь, но и читатели в Японии, Китае, арабских странах.

Дело здесь не в каких-то особых приемах поэтики или конкретных эстетических принципах Толстого. Если в художественной литературе анализировать или комментировать лишь то, что написано, а не то, что выражено, то притягательность произведений Толстого так и останется где-то в области своего рода магии, чего-то привлекательно-мистического. Но многое открывается с другой стороны, если удается без помех в себе, без внутреннего сопротивления и предубеждения вслушаться не только в сами слова, но и в тон, интонацию толстовского голоса и общую тональность голосов героев этого писателя.

Тогда у человека, читающего Толстого далеко от России в переводе на свой родной язык, возникает безошибочное чувство доверия к автору, чувство, что ему, читателю, говорят правду о важном для него, возможно, сокровенном, хотя речь идет о жизни русских крепостных крестьян или о смерти князей-интеллектуалов.

Тон голоса Толстого, его убежденность, его совесть и вера, неприятие и надежда, — все это, звучащее как бы «за кадром», поверх написанного словами, вместе с его мастерством художника создает для нас полный эффект присутствия в прочитанном у него.

И если это ощущают читатели на разных континентах в разные десятилетия, века, то разве его искусство не служит объединению людей вопреки всему разделяющему их сегодня?

Достоевский в своей речи о Пушкине в 1880 году указал на всемирную отзывчивость русской литературы. Но существует и всемирная отзывчивость читающих людей на русскую литературу. Толстой — одно из главных доказательств этого.

____________________________

  1. Камю А. Творчество и свобода. Статьи, эссе, записные книжки. М., 1990.

  2. Литературное наследство. М., Т. 90, кн. 4.

  3. Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. Т IV. М., 1979.

  4. Флобер Г. О литературе и искусстве, писательском труде. Письма. Статьи: В 2 т. Т. 1. М., 1984.

Похожие рефераты:

Международный творческий историко-литературный конкурс
Творческий историко-литературный конкурс «Толстой и Казахстан» для учреждений образования Республики Казахстан организуется Государственным...
Б. М. Эйхенбаум. О противоречиях льва толстого о прозе. Л.: Худож лит., 1969. С. 25-61
Толстого, а с другой — что она не прекращалась и после 80-х годов до самого конца. Кризисы сопровождали Толстого на всем протяжении...
Творческие методы и приемы написания
Новостей изучаем творческий опыт профессиональной работы в сми журналистов зарубежных стран
Из библиографии Н. И. Толстого”
На правах рукописи. Приводятся работы Н. И. Толстого, в которых он касается Полесья или использует полесские материалы]
Контактный телефон
Личные качества: Ответственна, трудолюбива, коммуникабельна, обаятельна, дипломатична, инициативный и творческий подход к работе,...
Педагогическая деятельность и взгляды Л. Н. Толстого
В нескольких статьях В. И. Ленин дал гениальную характеристику мировоззрения Л. Н. Толстого, раскрыл его значение как писателя
Методические указания для самостоятельной работы студентов Тема:...
Цель: Научить студентов ориентироваться в основных вопросах патологии толстого кишечника, методов обследования при различной патологии...
Л. К. Петровская Изучение произведений А. Н. Толстого в VII классе
Каков он? Каким должен быть? и т п к тому же, по словам М. Горького, в произведениях Л. Толстого заключен “итог всего пережитого...
Конкурс капитанов. Звучит песня «Капитан, капитан, улыбнитесь…»
Оборудование: портрет Л. Н. Толстого, иллюстрации к книге, увеличенная в размерах иллюстрация обложки рассказа, пластинка с голосом...
Стефания Михайловна Станюта
Молодая актриса в 1918-24 годах работала статисткой, хористкой, танцовщицей в Минском "Товариществе драмы и комедии"

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
referatdb.ru
referatdb.ru
Рефераты ДатаБаза