В. И. Коваль Язык и текст в аспекте гендерной лингвистики Гомель 2007


НазваниеВ. И. Коваль Язык и текст в аспекте гендерной лингвистики Гомель 2007
страница13/20
Дата публикации11.03.2013
Размер3.21 Mb.
ТипРеферат
referatdb.ru > Литература > Реферат
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   20
^

5.3 Старик и старуха




Слово старик в национальном сознании каждого народа (в том числе – русских) ассоциируется с человеком, достигшим старческого, преклонного возраста. Сравн.: Кто долго живет, тот и стариком слывет. Старики образуют возрастную группу, противопоставленную по возрасту, но соотносящуюся по признакам «маргинальность», «переходность», «социальная малопригодность» с детьми: Забрали казаков подходящих, остались в хуторе одни ребята да старики. (Шолохов. Тихий Дон). Вместе с тем данная номинация может использоваться и по отношению к достаточно молодому человеку, если субъектом восприятия выступают малоопытные, неискушенные люди: Ему было около тридцати пяти лет, и мы за то почитали его стариком. Опытность давала ему перед нами многие преимущества (Пушкин. Выстрел). Сравн. также: «Господа, шутки в сторону, − строго перебил Листницкий. − Старик наш [командир полка. – В.К.], конечно, пересолил…» (Шолохов. Тихий Дон). Рассматриваемое слово может использоваться и как самоназвание для придания субъекту речи большей значимости: Эй, послушайте старика, серьезно говорю, Родион Романович (говоря это, едва ли тридцатипятилетний Порфирий Петрович действительно как будто вдруг весь состарился). (Достоевский. Преступление и наказание).

Соответствующий концепт включает в себя целый ряд других культурно значимых составляющих. Стариком традиционно считался «человек, переступивший возраст, в котором женятся, ставший нетрудоспособным по старости <…> После достижения старческого возраста возбранялось заводить детей, особенно если уже имелись внуки. Спали старики и старухи раздельно – на печи, на полу, у порога, вместе со своими внуками» [141, с. 631]. Именно поэтому в художественных текстах регулярно встречается апеллирование к возрасту стариков особенно в том случае, когда необходимо урезонить пожилого мужчину: «Опомнитесь, вы старики...», − замечает служанка Лиза в адрес открыто пристающего к ней Фамусова. (Грибоедов. Горе от ума). С другой стороны, показное подчеркивание немолодым мужчиной своей принадлежности к статусу стариков может быть не без оснований опровергнуто: Яков Лукич попробовал было урезонить расходившуюся вахмистершу: «Эко бессовестная баба! Мысленное дело – подол подымать? Ты хучь меня, старика, посовестилась бы!» − «Цыц! − прикрикнула на него Марина, направляясь к двери. – Знаю этого старика! Прошлым летом на Троицу, когда сено возили, ты чего мне предлагал? Туда же! (Шолохов. Поднятая целина).

В патриархальном обществе (особенно у казаков) старики пользовались непререкаемым авторитетом, что выражалось в отведении им почетных мест как в официальных, так и в бытовых ситуациях: За столом, по бокам от атамана и писаря, расселись почетные – в серебряной седине бород − старики. (Шолохов. Тихий Дон); Сам старик сидел за столом в переднем углу, рядом с ним − сын лет сорока, тоже Аким, по правую руку от него − жена и престарелая овдовевшая теща. (Шолохов. Поднятая целина). Старики неизменно осмыслялись как учредители и носители традиционных морально-этических ценностей и правовых норм, что позволяло им оказывать влияние не только на отношения между членами семьи, но и на принятие ошибочных решений вышестоящих властей: «Я тебе вот что скажу, − начал старик сдержанно и раздельно: − Не будешь с Наташкой жить – иди с базу куда глаза твои глядят!»; Ваше благородие, значит, не дюже наслышаны об нашем хуторном, коего вы определили нам в командиры. А мы вот, старики, обжалуем это ваше решение, и мы правомочны на это. Отвод ему даем! (Шолохов. Тихий Дон). Во многих паремиях понятие «старый» отождествляется с умом, опытностью, компетентностью: Старый конь борозды не портит; Стар пес, да верно служит; Старый ворон не каркнет мимо; Старый волк знает толк. Традиционный казачий этикет предписывал при обращении к старикам использовать слово господа: За чем добрым пожаловали, господа старики?; Господа старики! В отрядные мы выбрали хорунжего Григория Мелехова, но не встречается ли к этому препятствий? (Шолохов. Тихий Дон).

В текстах художественных произведений при описании внешности стариков (одновременно с указанием на их слабость, болезненность, немощность) нередко встречается положительно оценочная лексика, в том числе – словосочетание красивый старик: Красивый старик с черной с проседью бородой и густыми серебряными волосами неподвижно стоял, держа чашку с медом (Толстой. Анна Каренина); Отец Вареньки был очень красивый, статный, высокий и свежий старик. (Толстой. После бала). В ассоциативное поле концепта «старик», представленное в художественных текстах, активно включаются прилагательные складный, крепкий, сильный, матёрый, бодрый. Сравн. пословицы: Старик, да лучше семерых молодых; И стар, да петух, и молод, да протух.

Семантическая структура слова старуха представлена семами ‘преклонный возраст’, ‘старость’, ‘нетрудоспособность’: …Всех старух, какие к труду неспособные, каким за шестьдесят перевалило, правление колхоза определит к весне <…> на эту работенку; Перед светом Яков Лукич разбудил спавшую в боковой комнатушке свою восьмидесятилетнюю старуху мать. (Шолохов. Поднятая целина).

В отличие от «маскулинно ориентированного» дискурса, в котором номинация старик является нейтральной либо позитивно оценочной, слово старуха применительно к женщинам воспринимается по понятным причинам отнюдь не комплиментарно: Ты за что меня надысь побил? Что ж, аль я старуха? Ты-то молодой не таковский был? Мужа − его вот год нету. (Шолохов. Тихий Дон). В связи со сказанным открытое проявление любовных чувств состарившейся женщиной выглядит неестественно и комично: «Как вы изменились!» − сказал он невольно. Старуха бросилась ему на шею. «Спасибо, − сказала она, − я знаю, чем вы рисковали». (Ильф, Петров. Двенадцать стульев). Выразительным проявлением гендерной асимметрии можно считать использование конструкции «старуха + маскулинный оним в форме родительного падежа» для названия жены: Старуха Щукаря даже смолоду не отличалась разговорчивостью. (Шолохов. Поднятая целина). В то же время конструкция «старик + феминный оним = название мужа» в принципе невозможна как не соответствующая гендерным стереотипам.

Положительная оценка старухи обычно связывается с образом няни (классический пример – пушкинская Арина Родионовна), формирующей мировоззрение ребенка. Сравн.: Рассказ лился за рассказом. Няня повествовала с пылом, живописно, с увлечением, местами вдохновенно, потому что сама вполовину верила рассказам. Глаза старухи искрились огнем; голова дрожала от волнения; голос возвышался до непривычных нот. Ребенок, объятый неведомым ужасом, жался к ней со слезами на глазах. (Гончаров. Обломов).

В целом же концепт «старуха» вербализуется в художественных текстах как негативно маркированный, на что указывает обилие встречающихся в художественных текстах пейоративных определений, относящихся как к характеристике внешности, так и к качествам характера: Сидит в креслах маленькая желтенькая старушонка и глазами моргает…; Я чуть не бросился на проклятую старуху, да вспомнил о Матрене… (Тургенев. Петр Петрович Каратаев); Она немедленно выписала к себе сестру своей матери, злую и чванливую старуху, которая, ворчала и брюзжала с утра до вечера. (Тургенев. Отцы и дети); Александра Павловна оглянулась и увидела в полумраке желтую и сморщенную голову старушки (Тургенев. Рудин); Вслед за ней приплелась древняя мамаша полковника, маленькая, ядовитая и властная старушонка. (Куприн. Поединок). Она шла к сверстницам, таким же дряхлым старушонкам, и плакала, жаловалась им; Должен я собранию прояснить насчет моей зловредной старухи (Шолохов. Поднятая целина). Словосочетание красивая старуха представляется возможным лишь в качестве окказионального, поскольку состарившаяся женщина традиционно отождествляется с утратой внешней привлекательности, красоты.

Если концепт «старик» устойчиво ассоциируется в художественных текстах с базовыми морально-этическими ценностями, то старые женщины не менее регулярно наделяются сниженными, демоническими свойствами: «Долго живущих старух считали ведьмами, колдуньями» [142, с. 637]. Весьма показательна персонификация абстрактного понятия – послереволюционной разрухи – в образе старухи с клюкой, ведьмы: Что такое эта ваша разруха? Старуха с клюкой? Ведьма, которая выбила все стекла, потушила все лампы? (Булгаков. Собачье сердце). Истоки подобных представлений – в глубинных пластах народной духовной культуры, где, например, демоны болезней представляются чаще всего в женском облике, как «старые уродливые бабы (бледные, худые, костлявые, аномально высокие, огромные) с длинными руками, когтями, оскаленными зубами, огненными глазами, одноглазые, лохматые, крылатые» [2, с. 226]. Одним из наиболее архаичных, формирующихся еще в раннем детстве образов опасной, несущей смерть старухи является фольклорный образ Бабы-яги. Именно с ней рассказчик из повести А. Куприна «Олеся» отождествляет живущую в лесу старую женщину: «Да ведь это – Мануйлиха, ириновская ведьма», – мелькнуло у меня в голове, едва я только повнимательнее вгляделся в старуху. Все черты бабы-яги, как ее изображает народный эпос, были налицо… (Куприн. Олеся). В пушкинской «Сказке о мертвой царевне» старуха-ведьма («нищая черница» с клюкой) коварно «одаривает» царевну смертоносным яблочком. Горьковская старуха Изергиль фактически является «роковой женщиной», общение с которой смертельно опасно для большинства любивших ее или любимых ею мужчин, о которых она рассказывает: шестеро из девяти либо погибают (их вешают или убивают), либо умирают, одного «любимого» она убивает сама. Образ тещи Кисы Воробьянинова, предсмертное признание которой в итоге привело к смерти ее зятя, также соотносится с архетипом ведьмы, на что указывает один из признаков ее внешности – усатость: Пустая старуха была Клавдия Ивановна. Вдобавок ко всему под носом у нее росли усы, и каждый ус был похож на кисточку для бритья. (Ильф, Петров. Двенадцать стульев).

Старуха-процентщица, по мнению Раскольникова, является воплощением всех бед и несчастий, олицетворением общественных пороков: «Преступление? Какое преступление? –вскричал он вдруг, в каком-то внезапном бешенстве, – то, что я убил гадкую, зловредную вошь, старушонку процентщицу, никому не нужную, которую убить сорок грехов простят?..». Выразительным примером вздорности, амбициозности, неадекватности самооценки является классический образ злой старухи («сварливой бабы», «проклятой бабы») в пушкинской «Сказке о рыбаке и рыбке»: слово старуха сопровождается в этом тексте предикатами забранила, разбранила, бранится, не дает покою, на чем свет стоит ругает, вздурилась (3 раза), осердилась, бунтует. Сравн. паремию: Старуха три года на мир сердилась, а мир того и не знал.

5.4. Красота
Представления о человеческой красоте отождествляются прежде всего с внешностью, на что указывает семантика прилагательного красивый − ‘имеющий привлекательные черты лица’. Поскольку внешняя привлекательность принадлежит к числу гендерно маркированных характеристик, изначально можно предположить, что вербализация женской и мужской красоты будет по-разному отражена в художественных текстах. При этом, естественно, следует учитывать определенный исторический и социально-культурный контекст, формирующий достаточно устойчивые стереотипы красоты мужчин и женщин. В.А. Маслова приводит в связи с этим следующее высказывание Вольтера: «Во всех странах люди имеют один нос, два глаза и один рот, однако сочетание черт, считающееся красивым во Франции, не будет иметь успеха в Турции, так же, как турецкая красота не будет признана в Китае, а то, что больше всего нравится в Азии и в Европе, покажется чудовищным в Гвинее» [114, с. 17]. Таким образом, при характеристике данного концепта важно учитывать, что «важнейшим аспектом красоты в любой традиционной культуре является придание женщинам (равно как и мужчинам) этноспецифических черт» [21, с. 234].

^ 5.4. 1 Вербализация женской красоты. В условиях современных процессов глобализации женская красота все больше утрачивает этноспецифический характер, поскольку при определении эталонов красоты (срав. популярные конкурсы «Мисс мира», «Мисс Вселенная» и под.) учитываются определенные универсальные параметры и стандарты. Вместе с тем, в специальной литературе встречаются многочисленные сведения о национально обусловленных представлениях о женской красоте. Так, в ряде азиатских, африканских и южноамериканских традиций девушки для соответствия господствующим в том или ином социуме стандартам красоты удлиняют шеи, прокалывают губы, бреются наголо, подпиливают зубы и т.п. Широко известны также способы различных принудительных «соматических деформаций». Сравн: «В древнем Китае непременным атрибутом женской красоты считалась крохотная ножка, напоминавшая цветок лотоса (идеалом считались ножки до 7 см длиной, а женская нога более 10 см считалась неэстетичной). Чтобы добиться такого эффекта, девочкам из состоятельных семей в раннем возрасте надевали на ноги деревянные колодки, деформировавшие растущие кости стоп» [21, с. 243].

В «картине мира» русских (шире – восточных славян) женская красота ассоциируется в первую очередь с красивым лицом, в котором, согласно стереотипным преставлениям, должны сочетаться белизна и румяна, т.е. белый и красный цвета. Сравн. пушкинское «Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?». Представленные в художественных текстах характеристики красивых женщин опираются, естественно, на фольклорную традицию. Фольклорный образ русской красавицы может быть представлен следующим образом: «она круглолица, белокожа, румяна, у нее яркие губы, голубые глаза, русые волосы, коса до пят» [114, с. 17].

В романе И.А. Гончарова «Обломов» встречаем описание женской внешности с ориентацией на подобные стереотипные представления: Ольга в строгом смысле не была красавица, то есть не было ни белизны в ней, ни яркого колорита щек и губ. Значимость белизны (белой, чистой кожи женского лица) подчеркивается в следующем примере, где прилагательное белá выступает в качестве контекстуального синонима слов красива и величественна: Софья-Шарлотта, с темным, как у матери, взором, но более покойным, была красива, величественна и бела (А. Толстой. Петр Первый).

В том случае, когда естественные белизна и румянец отсутствуют, а стремление соответствовать названным представлениям остается неизменным, используются различные (в том числе и природные) красители: Под рогастой кикой брови ее густо набелены − белые, щеки кругло, клюквенно нарумянены (А. Толстой. Петр Первый). Красивое женское лицо как важный элемент привлекательности может быть противопоставлено в портретном описании другим, менее значимым характеристикам: Она еще не успела развиться, была худа, смугла, держалась немного сутуловато. Но черты ее лица были красивы и правильны, хотя слишком велики для семнадцатилетней девушки (Тургенев. Рудин). В одном из эпизодов романа Л. Толстого «Анна Каренина» красота лица Анны оказывает на Кити сдерживающее, примиряющее воздействие: Кити была смущена тою борьбой, которая происходила в ней, между враждебностью к этой дурной женщине и желанием быть снисходительною к ней; но как только она увидала красивое, симпатичное лицо Анны, вся враждебность тотчас же исчезла.

Описания женской красоты, встречающиеся в художественных текстах, отличаются большим вниманием к деталям − глазам, бровям, ресницам, губам, зубам, рукам, плечам: Она закрывалась рукавом. Петр, вскочив, отвел ей руки. И смех затих, − до того Санька показалась красивой: брови стрелами, глаза темные, ресницы мохнатые, носик приподнятый, ребячьи губы тряслись, ровные зубы постукивали, румянец − как на яблоке; Атали <…>, придерживая зубами сорочку, поправляла волосы. У нее были красивые руки и смуглые плечи (А. Толстой. Петр Первый); Общество разместилось <…> около красивой жены посланника в черном бархате и с черными резкими бровями (Толстой. Анна Каренина).

Важной составляющей частью женской красоты является одежда, роль которой значительно повышается с возрастом: Лев Кириллыч и старый Стрешнев вели царицу. Для этого дня вынули из сундуков старые ее наряды − милого персикового цвета летник, заморским бисером шитый нежными травами опашень... Когда надевала, − плакала Наталья Кирилловна о невозвратной молодости. И шла сейчас красивая, статная, как в былые года (А. Толстой. Петр Первый). Негативная самооценка женщиной своей внешности выражается гендерно маркированным глаголом подурнеть ‘стать менее красивой, утратить привлекательность’: Прежде она [Долли Облонская] одевалась для себя, чтобы быть красивой и нравиться; потом, чем больше она старелась, тем неприятнее ей становилось одеваться; она видела, как она подурнела (Толстой. Анна Каренина). Показательно, что подруга Долли − Анна − деликатно «не замечает» похудения Долли, воспринимавшегося женщинами в 19 веке как нечто нежелательное, негативное. Глагол похорошеть, таким образом, выступает в роли антонима слова похудеть (= подурнеть): Анна смотрела на худое, измученное, с засыпавшеюся в морщинки пылью лицо Долли и хотела сказать то, что она думала, – именно, что Долли похудела; но, вспомнив, что она сама похорошела и что взгляд Долли сказал ей это, она вздохнула и заговорила о себе. Сравн. также: Наталья в третий раз была брюхата, стала красивая, ленивая, раздалась вширь − Иван Артемич не мог наглядеться на сноху (А. Толстой. Петр Первый). В рассказе И.С. Тургенева «Живые мощи» характеристика полная по отношению к девушке выступает в качестве контекстуального синонима традиционных определений – белая и румяная: Эта мумия – Лукерья, первая красавица во всей нашей дворне, высокая, полная, белая, румяная, хохотунья, плясунья, певунья! В современном восприятии женская полнота оценивается негативно, противопоставляясь молодости и красоте: Голос женщины показался ему знакомым. Он вошел. Прямо перед ним на крыльце с тазом в руках стояла женщина. Лет, наверно, пятидесяти, красивая в прошлом, ныне полная − очень (Шукшин. Приезжий).

Молодость женщины однозначно воспринимается как воплощение красоты, а старость (соответственно) − как ее отсутствие: ^ Благовидная молодайка с полными, оттягивавшими ей плечи ведрами прошла в сени. Появились откуда-то еще бабы − молодые красивые, средние и старые некрасивые, с детьми и без детей (Толстой. Анна Каренина); Он понимал, что есть на свете любовь, он сам, наверно, любил когда-то Алену (она была красивая в девках), но чтоб сказать, что он что-нибудь знает про это больше, – нет (Шукшин. Думы). Сравн. при этом допустимость словосочетания красивый старик при маловероятности употребления почти оксюморонного выражения красивая старуха: Красивый старик с черной с проседью бородой и густыми серебряными волосами неподвижно стоял, держа чашку с медом, ласково и спокойно с высоты своего роста глядя на господ, очевидно, ничего не понимая и не желая понимать (Толстой. Анна Каренина).

Вместе с тем женская красота и привлекательность могут долгое время сохраняться: ^ Несмотря на то, что Пульхерии Александровне было уже сорок три года, лицо ее все еще сохраняло в себе остатки прежней красоты, и к тому же она казалась гораздо моложе своих лет (Достоевский. Преступление и наказание); Аксинья, как только пришла домой, подошла к зеркальцу, вмазанному в камень печи, и долго взволнованно рассматривала свое постаревшее, но все еще прекрасное лицо (Шолохов. Тихий Дон).

Некрасивая женщина отождествляется прежде всего с некрасивым лицом, лишенным белизны и румянца: …Вдруг брови ее поднялись внутренними сторонами, образуя треугольник на лбу; некрасивое желтое лицо ее стало еще некрасивее (Толстой. Анна Каренина). Воплощением женской непривлекательности является и так называемый синий чулок: Там к нему одна барыня привязалась из наших русских, синий чулок какой-то, уже немолодой и некрасивый, как оно и следует синему чулку (Тургенев. Рудин). Составной частью неприятной женской внешности является мужеподобность фигуры: Под белилами и румянами на некрасивом лице ее проступали пятна. Царевна была широка в кости, коренастая, крепкая, с большой головой (А.Толстой. Петр Первый). Негативно маркируются такие детали женской внешности, как выпуклые или маленькие глаза, большой нос и большие руки, крупные черты лица, очевидная худоба: Возле него стояла высокая, тонкая англичанка с выпуклыми рачьими глазами и большим птичьим носом, похожим скорее на крючок, чем на нос. Одета она была в белое кисейное платье, сквозь которые сильно просвечивали тощие, желтые плечи… (Чехов. Дочь Альбиона); Совсем уже взрослая, хорошего роста, но некрасивая, с маленькими глазами и с широкой, неумеренно развитой нижней частью лица… Он пожал ей руку, − большую, холодную, некрасивую руку (Чехов. Случай из практики).

^ 5.4.2 Вербализация мужской красоты. Мужская красота представлена в художественных текстах более сдержанно и менее детализованно, нередко − в сочетании с другими гендерно маркированными типично мужскими качествами, которые неизменно высоко оцениваются женщинами: Король Август − божество, принявшее человеческий облик. Он красив, любезен, смел... (А. Толстой. Петр Первый). «Ангельская, точнее сказать, бесовская красота» боярского сына Мусина-Пушкина, отличавшегося к тому же большой силой, смелостью и отвагой, настолько впечатлили царицу, что она, по рассказу ее дочери, «взяла его к себе ко двору кравчим» (А. Толстой. Петр Первый). «Прочитываемая» в лице мужчины внутренняя сила – воплощение мужественности – не менее значима, чем традиционно понимаемая красота: Полковой комиссар Максимов был один из тех, на кого заглядывались не только женщины, но и мужчины: высокий, молодой, широкоплечий, с лицом, привлекающим внимание не столько красотой, сколько силой (Симонов. Живые и мертвые).

Маркером мужской красоты является словосочетание мужественная красота, которое оттеняет и дополняет другие характеристики внешности персонажа: Был он (Нагульнов. – В.К.) широк в груди и по-кавалерийски клещеног. Над желтоватыми глазами его с непомерно большими, как смолой налитыми, зрачками срослись разлатые черные брови. Он был красив той неброской, но запоминающейся мужественной красотой, если бы не слишком хищный вырез ноздрей небольшого ястребиного носа, не мутная наволочь в глазах (Шолохов. Поднятая целина). Очевидно, что словосочетание по-кавалерийски клещеног не является признаком эстетически красивой внешности мужчины: клещеногий означает ‘кривоногий’. Однако наречие по-кавалерийски указывает на то, что «клещеногость» Макара является следствием его образа жизни, бóльшую часть которой он провел в седле. Отсюда – представление о Макаре Нагульнове как о казаке, о воине, настоящем мужчине, обладающем не только мужественной внешностью, но и силой, храбростью, решительностью и иными положительно осмысливаемыми характеристиками.

В характеристике Алексея Вронского подчеркивается, кроме его внешней привлекательности и доброты, высокий социально значимый статус, обязательный для молодого мужчины, ведущего светский образ жизни: Страшно богат, красив, большие связи, флигель-адъютант и вместе с тем − очень милый, добрый малый.

Словосочетание писаный красавец ‘такой, как на картине; очень красивый’ применимо в художественном тексте к мужчине, в котором внешняя привлекательность сочетается с наличием стереотипно маскулинных черт – уверенности и дерзости: Бесцеремонно расталкивая публику, к ольхе пробирался высокий худощавый барин в щегольском белоснежном пальто и белой же полотняной фуражке. Решительный человек вне всякого сомнения относился к пресловутой категории «писаных красавцев», в которую мужчины, как известно, попадают вовсе не из-за классической правильности черт (хотя барин был очень даже недурен собой в золотоволосо-голубоглазом славянском стиле), а из-за общего впечатления спокойной уверенности и обаятельной дерзости. Эти два качества, безотказно действующие почти на всех женщин, были прорисованы в лице и манерах элегантного господина так явственно, что оказавшиеся в толпе дамы, барышни, бабы и девки сразу обратили на него особенное внимание…(Акунин. Пелагия и черный монах).

На подсознательном уровне красивый мужчина изначально воспринимается женщиной в качестве потенциального субъекта/объекта любовного чувства. Именно поэтому находящаяся в болезненном состоянии юная Кити Щербацкая испытывает невероятный прилив смущения и стыда не только из-за того, что ее осматривает врач-мужчина, но и потому, что он «не старый еще, весьма красивый мужчина».

При описании привлекательной мужской внешности может присутствовать традиционный набор признаков, в том числе − уже упоминавшееся сочетание белизны и румянца: Степана Аркадьича не только любили все знавшие его за добрый, веселый нрав и несомненную честность, но в нем, в его красивой, светлой наружности, блестящих глазах, черных бровях, волосах, белизне и румянце лица, было что-то, физически действовавшее дружелюбно и весело на людей, встречавшихся с ним (Толстой. Анна Каренина).

Наряду с красивыми губами, глазами, бровями − чертами внешности, характерными и для женщин, − внимание в подобных случаях может акцентироваться на сугубо мужских характеристиках – на больших и сильных руках, на признаках высокий и статный ‘хорошо, пропорционально сложенный, стройный’. Сравн.: Он стоял на пороге, небрежно подбоченясь, играя булавой, на красивых губах – усмешка, брови как стрелы, в едином глазу – ночь, озаряемая пожарами гайдамацких набегов; Он налил вина, поднял кубок, – большая, красивая рука его была тверда... Пани Анна взглянула на него с восхищением – за такой взгляд действительно можно было отдать королевство... (А. Толстой. Петр Первый); Ее пригласил лучший кавалер, главный кавалер по бальной иерархии, знаменитый дирижер балов, церемониймейстер, женатый, красивый и статный мужчина Егорушка Корсунский; Красивый рослый протодьякон в серебряном стихаре, со стоящими по сторонам расчесанными завитыми кудрями, бойко выступил вперед и, привычным жестом приподняв на двух пальцах орарь, остановился против священника. (Толстой. Анна Каренина); А в Рудине, в этом красивом и статном малом, было много мелочей; он даже сплетничал; страсть его была во все вмешиваться, все определять и разъяснять. (Тургенев. Рудин).

Излишнее внимание мужчины к своей внешности, выражающееся в рассматривании лица в зеркало, воспринимается как поведение, иллюстрирующее отступление от гендерного стереотипа: Король подошел к зеркалу и задумчиво стал разглядывать свое несколько осунувшееся лицо. Оно никогда ему не надоедало, потому что он живо представлял себе, как должны любить женщины этот очерченный, как у античной статуи, несколько чувственный рот с крепкими зубами, большой породистый нос, веселый блеск красивых глаз (А. Толстой. Петр Первый). Судя по следующему отрывку из романа «Петр Первый», слагаемыми красоты знатных русских бояр могли быть накрашенные губы и подведенные глаза: Михаил Тыртов, осаживая жеребца, поправил шапку. Красив, наряден, воротник ферязи − выше головы, губы крашены, глаза подведены до висков.

Особого комментария заслуживает представление в текстах мужской внешности через типично женские проявления. Так, Базарова во внешности Павла Петровича Кирсанова поражают его «длинные розовые ногти»; Константин Левин пристально рассматривает руку Гриневича «с длинными желтыми, загибавшимися в конце ногтями». Созерцание красивого Свидригайлова не вызывает у Раскольникова положительных эмоций: Это было какое-то странное лицо, похожее как бы на маску: белое, румяное, с румяными, алыми губами, с светло-белокурою бородой и с довольно еще густыми белокурыми волосами. Глаза были как-то слишком голубые, а взгляд их как-то слишком тяжел и неподвижен. Что-то было ужасно неприятное в этом красивом и чрезвычайно моложавом, судя по летам, лице. Одежда Свидригайлова была щёгольская, летняя, легкая, в особенности щеголял он бельем. На пальце был огромный перстень с дорогим камнем (Достоевский. Преступление и наказание).

Особый тип внешне привлекательного мужчины представлен номинацией красавчик, подчеркивающей наличие феминных черт во внешности молодого человека: Был Алеша чудо как хорош собой, но не мужественной, а скорее девичьей красотой: кудрявый, густобровый, с пушистыми, изящно загнутыми ресницами, с персиковым пушком на пунцовых щеках – одним словом, из той породы красавчиков, что очень долго не старятся, лет до сорока сохраняя свежий цвет лица и глянцевость кожи, зато потом быстро начинают жухнуть и морщиниться, будто надкушенное и позабытое яблоко (Акунин. Пелагия и черный монах).

Описание внешности некрасивого мужчины обычно уравновешивается подчеркиванием других его достоинств: ^ Стремов был человек лет пятидесяти, полуседой, еще свежий, очень некрасивый, но с характерным и умным лицом (Толстой. Анна Каренина); Басистов был рослый малый, с простым лицом, большим носом, крупными губами и свиными глазками, некрасивый и неловкий, но добрый, честный и прямой (Тургенев. Рудин). Вместе с тем внешняя «некрасивость» мужчины может быть причиной его глубоких переживаний. Так, Константин Левин был уверен, что …таинственная прелестная Кити не могла любить такого некрасивого, каким он считал себя, человека. Именно из-за этого своего комплекса Левин ревнует свою жену к красивому молодому человеку – Васеньке Весловскому.
5.5 Любовь
Концепт «любовь» в текстах русской художественной литературы многомерен и многозначен, отражением чего является полисемантичность соответствующей лексемы в русском языке. В данном случае мы рассматриваем частное значение слова любовь, связанное с наиболее глубокими и противоречивыми переживаниями, – ‘чувство горячей сердечной склонности, влечение к лицу другого пола’. В приведенном словарном определении ключевыми являются словá склонность и влечение. В.И. Даль при этом использовал синонимичные слова привязанность, страсть, желание, хотение, избрание, предпочтение, вожделение, охота, расположение: любить ‘чувствовать любовь, сильную к кому привязанность, начиная от склонности до страсти; сильное желание, хотение; избранье и предпочтенье кого или чего по воле, волею (не рассудком), иногда и вовсе безотчетно и безрассудно’; любовь ‘состоянье любящего, страсть, сердечная привязанность, склонность; вожделение; охота, расположение к чему’ (Даль 2, 282).

Согласно Дж. А. Ли [191], существует следующие виды любви: 1) эрос – страстная любовь-увлечение, стремящаяся к полному физическому обладанию; 2) людус – гедонистическая любовь-игра, не отличающаяся глубиной чувства и сравнительно легко допускающая возможность измены; 3) сторге – спокойная, теплая и надежная любовь-дружба; 4) прагма – возникает из сочетания людуса и сторге – рассудочная, легко поддающаяся контролю; любовь по расчету; 5) мания – появляется как сочетание эроса и людуса, иррациональная любовь-одержимость, для которой типичны неуверенность и зависимость от объекта влечения; 6) агапе – бескорыстная любовь-самоотдача, синтез эроса и сторге. (Цит. по: [64]).

Вполне закономерно, что любовь имеет специфические особенности «в гендерном преломлении». В связи с названными типами любви высказывается суждение, согласно которому «для женщин более характерны сторгические, прагматические и маниакальные проявления любви, а молодым мужчинам более свойственна эротическая и особенно людическая любовь» [64]. Немецкий писатель Жан Поль в связи с этим замечал: «Любовь – целая история в жизни женщины и всего лишь эпизод в жизни мужчины». На существенные различия в проявлении женской и мужской любви указывал и Н.А. Бердяев: «Есть несоизмеримость между женской и мужской любовью. Мужская любовь частична, она не захватывает всего существа. Женская любовь более целостна. Женщина делается одержимой. В этом смертельная опасность женской любви. В женской любви есть магия, но она деспотична. И всегда есть несоответствие с идеальным женским образом…» [13, с.272].

Характеристика этого чувства, содержащаяся в специальной литературе, представляется более всеохватной, едва ли не исчерпывающей благодаря использованию противопоставленных, подчеркивающих противоречивость любви эпитетов, которые относятся к ключевому слову влечение: «любовь – сложное биологическое и социальное, материальное и идеальное, разумное и безрассудное, желаемое и нежелаемое, созидательное и разрушительное, эмоциональное и интеллектуальное, нравственное, психологическое, эстетическое и прагматическое влечение мужчины к женщине и наоборот, результатом которого являются крайне интенсивные, очень важные, иногда меняющие всю жизнь человека переживания и поступки» [23, с. 66].

Остановимся на описании отдельных реализаций концепта «любовь», содержащихся в текстах художественной литературы.

^ Любовь – нечто таинственное, непознанное. При литературно-художественном осмыслении «классической» (возвышенной) любви нередко подчеркивается таинственность, загадочность этого чувства, непостижимость закономерностей его возникновения, проявления и исчезновения: Любовь! – продолжал он, – в ней все тайна: как она приходит, как развивается, как исчезает. То является она вдруг, несомненная, радостная, как день; то долго тлеет, как огонь под золой, и пробивается пламенем в душе, когда уже все разрушено; то вползет она в сердце, как змея, то вдруг выскользнет из него вон… (Тургенев. Рудин).

В семантике глагола любить, употребленного в художественном тексте, может актуализироваться особый, контекстуально обусловленный семантический вариант ‘испытывать неземное, божественное чувство’ – «истинную, инстинктивно мечтанную и желанную любовь»: Дитя мое, тысячи раз может любить человек, но только один раз он любит. Тьмы-тем людей думают, что они любят, но только двум из них посылает Бог любовь (Куприн. Суламифь).

Вполне закономерно, что «избранная», единственная в жизни любовь характеризуется не только как дар Божий, но и как приближение к Богу: В любви человек ближе всего к Богу. Когда человек любит – он в резонансе с Богом (Токарева. Розовые розы).

В следующем случае причина зарождения любви истолковывается героем литературного произведения приземленно, с «естественно-научных» позиций: Мы тут имеем дело с одним из явлений электричества, – говорил он по-французски, обращаясь к даме. – В коже каждого человека заложены микроскопические железки, которые содержат в себе токи. Если вы встречаетесь с особью, токи которой параллельны вашим, то вот вам и любовь (Чехов. Три года). Приведенное высказывание представляется упрощенным, вульгарно-материалистическим лишь «в первом приближении»: отождествляемое с любовью явление электричества и связанные с ним представления о притяжении и отталкивании, о степени проявления (силе тока), о прерывистости, непредсказуемости и импульсивности, о его благе и смертельной опасности для человека соотносятся в сознании людей с таинственностью, загадочностью и непредсказуемостью любовного чувства. Кроме того, как известно, весьма сложно найти свою «половину», т.е. встретить «особь», обладающую «параллельными токами».

^ Любовь – болезненное состояние. В художественных произведениях довольно широко представлено понимание любви как болезни, т.е. такого состояния, которое, «вселяясь» в человека, «живет» в нем помимо его воли и захватывает целиком. Именно такое неотвратимое, воздействующее извне, несовместимое с разумом и неподвластное рассудку состояние испытывает Даша Булавина по отношению к Бессонову: Вы вошли в меня, как болезнь. Я постоянно ловлю себя на том, что думаю о вас. Это, наконец, выше моих сил. Лучше было прийти и прямо сказать. Сегодня – решилась. Вот, видите, объяснилась в любви…(А. Толстой. Хождение по мукам).

Рассматривая метафорический перенос «любовь → болезнь», реализованный в одном из стихотворений А. Ахматовой, Л.Г. Бабенко и Л.В. Ульянова выделяют у слова любовь следующее контекстуально обусловленное значение: ‘чувство, подобное болезни, которое один человек вызывает у другого, заражая его чувственными импульсами; душа любящего человека чувствует нечто похожее на то, что ощущает человек, когда он оказывается болен и его душа реагирует на любовь так же, как тело реагирует на состояние болезни (изнеможение, тяжесть сна и т.д.)’ [9а, с. 7]. Сравн.: И он точно заболел сразу ее ночной близостью вот тут, за стеною, и ее недоступностью. Он долго не спал, проснулся поздно и тотчас опять почувствовал, мысленно увидал, представил себе ее ночную прозрачную сорочку, босые ноги в туфлях… (Бунин. Антигона).

Стилистически сниженный глагол одуреть ‘стать глупым, тупым’ употребляется как эквивалент слова заболеть при описании не поддающегося контролю внутреннего состояния любящего человека: Через эту глупую любовь я одурел совсем. <…> Неужели не выбьется из ума моего эта негодная Оксана? – говорил кузнец, – не хочу думать о ней, а всё думается, и, как нарочно, о ней одной только. Отчего это так, что дума против воли лезет в голову? (Гоголь. Ночь перед Рождеством).

Матвей, немолодой уже герой рассказа В.М. Шукшина «Думы», слушая по ночам волнующие его звуки гармони в руках идущего на свидание парня, неожиданно спрашивает у недоумевающей спросонья жены, по любви ли она вышла за него замуж, и ощущает при этом в душе тоску, которую он отождествляет именно с болезнью: «Что-то на душе у меня… как-то… заворошилось. Вроде хвори чего-то», – объясняет он свое душевное состояние недоумевающей полусонной супруге. Важно при этом подчеркнуть позитивное восприятие Матвеем охватившей его хвори-любви: И вот далеко в переулке начинала звенеть гармонь. И поднималась в душе хворь. Но странная какая-то хворьжеланная. Без нее чего-то не хватает.

Необходимо отметить, что в литературных текстах подчеркивается «тяжелая форма» протекания этой «болезни», ее неизлечимость: ^ Стрела амура успела пронзить в этот момент его мужественное сердце, и он сразу же заболел первой любовью, любовью нежной, жестокой, непреодолимой и неизлечимой (Куприн. Потерянное сердце).

Сравн. также: Алексей сказал: «И забыть ее не можешь?» – «Нет… ^ И не хочу такое забывать, хоть мне плахой грози…». Яков сказал, стуча по столу ногтями: «Это маманя сердцем-то нас неистовым наградила… И Санька такая же… Тут ничего не поделаешь, – сию болезнь лечить нечем». (А. Толстой. Петр Первый).

^ Любовь – зависимость, несвобода. А.С. Пушкин, посылая княжне Голицыной оду «Вольность», обратился к девушке со словами, в которых отчетливо выражена положительная оценка любовной несвободы:

^ Простой воспитанник природы,

Так я, бывало, воспевал

Мечту прекрасную свободы

И ею сладостно дышал.

Но вас я вижу, вам внимаю,

И что же?.. слабый человек!..

Свободу потеряв навек,

Неволю сердцем обожаю.

Герои литературных произведений довольно регулярно отождествляют любовное чувство с ярко выраженной зависимостью от «объекта любви», с несвободой, крайней степенью проявления которой выступает рабство. Н.А. Бердяев, оценивая свободу как одну из высших моральных ценностей, указывал вместе с тем на несовместимость понятий «любовь» и «свобода»: «У меня была страсть к свободе, к свободе и в любви, хотя я отлично знал, что любовь может быть рабством» [15, с. 377] (подчеркнуто нами. – В.К.). При этом любовь-несвобода (как и любовь-болезнь) оценивается любящим человеком как нечто желаемое, необходимое, связанное с исключительно положительными эмоциями:

^ И невольно она начинает думать его мыслями, говорить его словами, перенимать его вкусы и привычки, – болеть его болезнями, любоваться его недостатками. О! Сладчайшее рабство! Такую-то любовь и принесла мне Мария (Куприн. Колесо времени).

Друзья Константина Левина, подтрунивая над ним во время «мальчишника» накануне его свадьбы с Кити, напоминают ему о том, что женитьба равносильна потере свободы, что в дальнейшем он, например, уже не сможет, как ранее, предаться истинно мужскому занятию – пойти с ними на медвежью охоту: «Поедем сейчас в Тверь! Одна медведица, на берлогу можно идти. Право, поедем на пятичасовом! А тут как хотят», – сказал, улыбаясь, Чириков. Левин искренне уверяет друзей в том, что вполне осознанно относится к потере свободы и не считает это обстоятельство огорчительным, поскольку речь идет о сильном и глубоком взаимном чувстве: «Ну вот ей-богу, – улыбаясь, сказал Левин, – что не могу найти в своей душе чувства сожаления о своей свободе!» <…> Напротив, я это-то потере свободы и рад.

Более того, Левин фактически выводит собственную формулу счастья, которое, по его мнению, заключается в том, чтобы любить, то есть жить мыслями и желаниями любимой женщины: Оставшись один и вспоминая разговоры этих холостяков, Левин еще раз спросил себя: есть ли у него в душе это чувство сожаления о своей свободе, о котором они говорили? Он улыбнулся при этом вопросе. «Свобода? Зачем свобода? Счастие только в том, чтобы любить и желать, думать ее желаниями, ее мыслями, то есть никакой свободы, – вот это счастье!» (Толстой. Анна Каренина).
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   20

Похожие рефераты:

Язык как средство конструирования гендера
Становление гендерной лингвистики в контексте общего развития науки о языке
А. Н. Коваль
А. И. Грицук, В. Т. Свергун, А. Н. Коваль. — 2-е изд., перераб и доп. — Гомель: учреждение образования «Гомельский государственный...
Приложение 1 А. Д. Макаревич соборное уложение 1649 г. Как памятник...
Текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст,...
Исследование феномена языка невозможно в рамках одной только лингвистики....
Р 59 Мир, человек, язык (опыт философии языка) / А. Ф. Рогалев. – Гомель: Барк, 2010. – 276 с
Языкознание
Лимнонимы и гелонимы Беларуси в сопоставительном аспекте // Проблемы славистики и теоретической лингвистики: Сб ст молодых ученых....
Титульный лист программы обучения по дисциплине (Syllabus) Форма
Курс «Профессионально-ориентированный иностранный язык (немецкий язык)» представляет собой междисциплинарную область знаний, включающую...
А. О. Долгова // Славянская фразеология в синхронии и диахронии:...
Лингвокультурологическая значимость компаративной фразеологии / А. О. Долгова // Славянская фразеология в синхронии и диахронии:...
Артемова Ольга Александровна мглу, г. Минск
П. А. Редина (украинский язык), Г. В. Савчук, Н. А. Сабуровой, В. П. Игнатенко, В. П. Пивоваровой, Т. М. Филоненко (русский язык)...
Лекция Язык как система язык как система
Исследование языка как системы осуществлялось в рамках структурализма (структурной лингвистики). Основоположник – Ф. де Соссюр
Методические рекомендации и указания к изучению дисциплины по дисциплине...
Курс «Профессиональный русский язык» представляет собой междисциплинарную область знаний, включающую в содержание русский язык в...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
referatdb.ru
referatdb.ru
Рефераты ДатаБаза