В. И. Коваль Язык и текст в аспекте гендерной лингвистики Гомель 2007


НазваниеВ. И. Коваль Язык и текст в аспекте гендерной лингвистики Гомель 2007
страница3/20
Дата публикации11.03.2013
Размер3.21 Mb.
ТипРеферат
referatdb.ru > Литература > Реферат
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20
1.4 «Женский» и «мужской» яыки
Термины мужской язык и женский язык регулярно встречаются в публикациях, посвященных общим вопросам гендерологии и гендерной лингвистики. Обычно это наблюдается в средствах массовой информации (особенно – в интернет-материалах), реже – в научных работах по феминистской лингвистике. Основанием для подобного противопоставления служит абсолютизация различий, которые наблюдаются в речи мужчин и женщин, и понимание этих различий как существенных, дифференцирующих в такой степени, что это позволяет говорить о «женском» и «мужском» языках как отдельных, самостоятельных коммуникативных системах. Важно при этом отметить, что о существовании «мужского» языка обычно упоминается лишь в некоторых работах по феминистской лингвистике для характеристики любого (первоначально − английского) естественного языка, поскольку он изначально считается андроцентричным − созданным мужчинами как средство дискриминации женщин. Так, А. Пауэлс констатирует: «В созданном мужчинами языке вас видят мужскими глазами или отчуждают, или вы становитесь невидимкой. И у вас есть два пути − или стать двуязычной, или пойти на семинар, где вас обучают мужским речевым тактикам и стратегиям вербального поведения» (Цит. по: [43]). В газетной публикации «Многоязычная земля» содержится (со ссылкой на публикацию в журнале «Вокруг света» конца 19 века) информация о существовании женского и мужского языков у южноамериканского племени караибов: «Женский и мужской язык существует у караибов. Язык этого племени, населявшего ранее всю Вест-Индию, состоит приблизительно из трех тысяч слов. Между ними находится около 400 «двойных» слов: одни из них употребляются мужчинами, а другие − женщинами. Так, например, племя караибов на мужском языке называется калинаго, а на женском − калипонан. Полагают, что этот женский язык первоначально принадлежал другому племени, уничтоженному затем караибами, причем только женщины были оставлены в живых [62, с. 4].

Очевидно, что в вышеприведенном материале термин язык (объективно существующая система знаков, используемых для коммуникации) употребляется в значении «речевые особенности», поэтому в подобных случаях правомерно говорить не о существовании отдельных языков как самостоятельных систем, различающихся на всех уровнях и в силу этого непонятных представителям противоположного пола, а лишь о гендерно обусловленных противопоставлениях. Дж. Коатс называет такие являения контрастными: «Миссионеры и первопроходцы обнаруживали общества, чье языковое поведение позволяло говорит о наличии «языка мужчин» и «языка женщин». Эти обозначения, однако, преувеличивают следующее обстоятельство: мы наблюдаем в этих языках фонологические, морфологические, синтаксические и лексические контрасты, а пол говорящего лишь предопределяет выбор формы» [84, с. 74]. Аналогичное явление − отличие форм, употребляемых мужчинами и женщинами и женщинами в языке племени яна (Северная Калифорния) отмечал Э. Сепир: «мужчина идет и женщина идет, мужчина танцует и женщина танцует обозначаются разными лексемами» [153, с. 455].

Что касается речевого поведения мужчин и женщин вне каких-либо табуированных регламентаций, то свойственные ему гендерно маркированные различия проявляются непоследовательно (отсюда − характеристика гендера как «плавающего» маркера) и имеют не абсолютный, а относительный характер: «Хотя язык мужчин и женщин отличается, не существует форм, связанных только с одним полом, а есть тенденция к предпочтению определенных форм мужчинами и женщинами» [84, с. 80]. В связи с этим некоторые ученые предлагают использовать термин гендерлект, которым обозначается постоянный набор признаков мужской и женской речи [37].

В то же время кажущееся бесспорным утверждение, согласно которому «не существует ни типично «мужского языка», ни сугубо “женского языка”» [106], нуждается в некоторой корректировке. Принимая ту или иную точку зрения относительно существования в определенной национальной культуре прежде всего «женского» языка, следует, на наш взгляд, учитывать, в каком значении употребляется лингвистический термин язык.

Представлениям о «женском языке» как о замкнутой, изолированной системе коммуникативных средств, обслуживающей интересы женщин, в значительной мере соответствуют интернет-материалы, посвященные существовавшему до недавнего прошлого в Китае «женскому языку» нюй шу (‘женская письменность’). Сообщается, в частности, что в сентябре 2004 года в Китае умерла Ян Хуаньи − последняя живая носительница языка нюй шу, на котором могли общаться только женщины. Нюй шу наиболее широко использовался на юге Китая, особенно в провинции Хунань, в последний период династии Цин (1644−1911). Мужчинам этот язык казался «тарабарщиной», обычной женской болтовней, в то время как женщины в присутствии мужчин свободно могли обсуждать специфические женские проблемы. С распространением цивилизации, особенно после революции 1949 года, популярность нюй шу начала уменьшаться, уступая место общепринятому путун хуа − государственному языку КНР. Однако со смертью Ян Хуаньи уникальное наречие не умерло, о чем позаботились китайские ученые, занимавшиеся поиском письменного наследия женского языка. Им удалось найти свыше трехсот манускриптов с иероглифами нюй шу, на базе которых специалисты составили словарь из 1,8 тысячи слов. Еще одна книга, посвященная феномену нюй шу, вышла из типографии знаменитого пекинского университета Цинхуа в начале 2004 года [144a]. По оценкам экспертов, язык нюй шу насчитывает более 3000 лет, однако точных свидетельств о его происхождении не найдено. Китайские лингвисты считают, что смерть Ян Хуаньи положила конец многовековой традиции, позволявшей китайским женщинам делиться друг с другом своими секретами, используя специальную, непонятную мужчинам кодировку [169a]. В сравнении с нормативной формой китайского языка – путун хуа – этот язык характеризуется как очень женственный и красивый. Письменная форма нюйшу значительно отличается от китайской иероглифической письменности: традиционные китайские иероглифы пишутся прямыми линиями или черточками, они часто имеют квадратную форму, а иероглифы на нюй шу изображаются с помощью изгибающихся и наклонных линий. Этот язык также чрезвычайно декоративен, поскольку иероглифы со значением «красота», «счастье», «любовь» и другие женщины часто вплетали в ткань или вышивали на одежде. Носительницы нюй шу создали систему письменности, насчитывавшую около 700 иероглифов. Для получения классического образования по канонам Конфуция нужно запомнить 5000 иероглифов. Таким образом, нюй шу был гораздо более доступен для простонародья. В императорском Китае женщины жаловались на свою тяжкую долю в песнях и рассказах, изложенных на нюй шу. В 60-е годы прошлого века, во время культурной революции, многие древние книги на нюй шу были уничтожены [169б].

Не затрагивая вопроса о достоверности помещенных в сети Интернет сведений о реальности существования и коммуникативных качествах нюй шу, отметим следующее: изложенные о нем сведения позволяют говорить о том, что теоретически названная система общения обладает всеми признакам так называемого тайного языка (условность, произвольность, замкнутость), призванного обслуживать коммуникативные потребности его носителей; известно, что тайные языки как одна из разновидностей жаргонов «были знаками принадлежности к корпорации и своего рода коллективной игрой» [109, с. 502]. С.Б. Борисов, ссылаясь на письменное свидетельство одной из студенток, приводит весьма показательный пример изобретения именно в игровых целях «тайного языка» для потребностей внутридевичьей коммуникации: «Была одна забава – «девичий язык». Обычно он устраивался между двумя хорошими подружками. Они договаривались о правилах языка. Допустим, обычное слово делится на слоги и после каждого слова добавляется слог «-са» или «-су», в зависимости от гласной в данном слове. То есть предложение «Я к тебе приду» выглядело так «Я-ся к те-се-бе-се при-си-ду-су». Основная мысль состояла в том, что если натренироваться и говорить быстро, то никто, кроме этих двух подружек, ничего не поймет. Это было лет в 10-11. Примерно в течение года время от времени в различных «двойках» возникали подобные сюсюканья» [17].

Своеобразная трактовка понятия «женский язык» содержится в работе Т.В. Гречушниковой «“Женский язык”» − бесперспективная утопия или путь к гармонии?». На материале немецкого языка автор с позиции феминистской лингвистики рассматривает проблему создание новообразований-фемининативов как средство преодоления гендерной асимметрии. В подобном контексте «женский язык» понимается не как самостоятельная коммуникативная система, а как набор предлагаемых феминистками номинаций (прежде всего – названий профессий), в определенной мере разрушающих устойчивое представление об андроцентричном характере языка и исторически закрепленной в нем «вторичности», «производности» женщин по отношению к мужчинам. Автор при этом подчеркивает: «Целью феминистской лингвистики не является создать собственный женский язык и самоизолироваться в нем или насаждать новые женские нормы как единственно правильные и возможные. Целью было и есть «возвращение» женщины в язык в приличествующем ей статусе, для чего необходимо не столько создание новых слов, сколько адекватное использование уже имеющегося в нашем распоряжении языкового инструментария» [45]. Осознаваемая автором условность термина женский язык проявляется, как видно из названия работы, в употреблении при нем кавычек.

В известной работе В.М. Алпатова и Т.Б. Крючковой речь также идет не о самостоятельных «женском» и «мужском» языках, а о женском и мужском вариантах современного японского литературного языка, которые проявляются на всех основных уровнях: фонетико-фонологическом, морфологическом, синтаксическом и лексическом [6, с. 58-68]. Однако, в отличие от вышерассмотренной ситуации, в данном случае описываются не намеренно созданные номинации, предназначенные для «скрытой» коммуникации, а объективно существующие, поддерживаемые многовековой традицией языковые факты, характеризующиеся гендерной маркированностью. Например, в современном японском языке широко распространено «чисто мужское» местоимение 1-го лица боку, употребляющееся в различных ситуациях, и местоимение орэ, использующееся при разговоре с представителями низших социальных слоев. В женском варианте японского языка также употребляются особые местоимения 1-го лица: атаси, имеющее разговорно-фамильярную окраску и «вежливое» местоимение атакуси. Кроме того, в речи японок очень распространено местоимение ватаси, которое (как и местоимение боку в мужском варианте) используется в разнообразных ситуациях [6, с. 64-65]. Авторы приводят интересный пример дифференциации названных местоимений в повседневной жизни: «В японских зоопарках в надписях на клетках пол животного обозначается через употребления боку или ватаси (текст как бы подается от имени животного) [6, с. 65]. Гендерно маркированная речь японцев и японок не только социально обусловлена, но и социально регламентирована: «Правила речевого поведения для мужчин и женщин в Японии очень различны. Мужчина, говорящий «по-женски», или женщина, говорящая «по-мужски», вызывают лишь насмешки, серьезной проблемой считается, например, отучивание мальчиков от «женских» речевых особенностей, воспринимаемых от воспитательниц детских садов и учительниц» [4].

Оппозиция женских и мужских вариантов, представляющая собой древнейший тип дифференциации языка, существовала уже на ранних этапах развития человечества, чему способствовало разделение труда между полами [6, с. 58]. Названная объективная ситуация, в свою очередь, изначально предопределялась различными сферами деятельности мужчин и женщин: «Мужчина воюет, ходит на охоту и рыбную ловлю, добывает продукты питания в сыром виде и изготавливает необходимые для этого орудия. Женщина работает по дому и занята приготовлении ем пищи и одежды – варит, ткет, шьет. Каждый из них – хозяин в своей области: мужчина – в лесу, женщина – в поле» [182, с. 159]. Именно поэтому женщины и мужчины использовали разные слова, связанные с их профессиональной деятельностью: «охотничью или строительную лексику лучше знали мужчины, а лексику домоводства – женщины» [118, с. 296]. В современном японском языке, например, до сих пор «существуют специфически женские слова типа огуси ‘волосы’, охия ‘холодная вода’, омия ‘подарок’» [6, с. 66]. Кроме того, «некоторые слова, особенно привычные для женщин, в женской разновидности языка вообще не существуют без вежливой приставки: лапшу из гречневой муки мужчины могут называть соба или о-соба, женщины − только о-соба» [5]. Именно поэтому в процессе усвоения японского языка иностранцами важно учитывать среду обучения и пол учителя: «Иностранцы, изучающие японский язык, не должны забывать о различиях между мужской и женской формами речи. Многие мужчины-иностранцы, говоря по-японски, вызывают смех окружающих, потому что учили язык у своих подружек-японок. Для иностранки употребление грубых мужских форм будет еще позорней» [4].

Традиционная гендерная дифференциация речевого поведения японцев имеет достаточно глубокие корни: «Еще в Средние века (IX-XIIвв.) в японской придворной среде существовала «мужская» и «женская» литература, основанная на разных системах письма и во многом на разных языках. Мужчины писали научные и религиозные трактаты и деловые бумаги, употребляли иероглифы, пришедшие из Китая, язык их сочинений был полон заимствований из китайского. Придворные дамы сочиняли «женские» романы и эссе, писали на чисто японском языке без оглядки на высокий китайский стиль, использовали японскую азбуку хирагану (знание женщинами иероглифов считалось неприличным). Именно женщины сочинили тогда великие произведения японской литературы «Повесть о Гэндзи» и «Записки у изголовья» (в «мужской» литературе соответствующего времени ничего столь значительного создано не было). Женщины демонстрировали талант и образованность, но литературная деятельность никак не означала равного с мужчинами положения. Просто художественная проза считалась несерьезным занятием, недостойным мужчины» [5].

Встречающиеся в ряде языков (арабском, зулу, казахском, киргизском, алтайском и др.) различия в речевом поведении мужчин и женщин обусловлены разнообразными религиозными и культурно-этническими причинами. Обычно эти различия «связаны с наличием в языке определенного количества слов и выражений, которые запрещено произносить женщинам. Ввиду этого им приходилось заменять табуированную лексику либо описательными выражениями, либо придумывать новые слова» [6, с. 58].

Показательны в связи со сказанным проявления табу в речевом поведении монгольских женщин: женщинам полностью запрещалось называть по имени братьев своего мужа, отца и дедушки. Названный запрет распространялся не только на имена родственников мужского пола по мужской линии, но и на любое слово или слог, похожие или созвучное запрещенному имени. Например, если имя Shar табуировано, то женщины не должны произносить ни имя, ни апеллятив shar ‘желтый’ и должны заменить его словом angir ‘утка с желтым оперением’ [84, с.79]. Казахские женщины должны были вместо имени мужа говорить «хозяин огня» или «отец» плюс имя их сына. У алтайцев, если имя мужа значило «шесть», жена не имела права употреблять это числительное и должна была говорить «на один больше пяти» [5].

В свете изложенного становится очевидным, почему в большинстве случаев в публикациях, посвященных дифференциации языка по признаку пола, речь идет прежде всего о «женском языке»: различные предписания, ограничения и табу в речи женщин обусловлены их более низким социальным статусом, подчиненностью в семье и обществе. Сам же термин женский язык, применяемый при описании многочисленных случаев дифференцированного использования в речи тех или иных языковых средств, может быть определен следующим образом: «избирательное (гендерно маркированное) употребление женщинами отдельных единиц языка, обусловленное социальными, культурными и религиозными причинами».

В современных интернет-материалах словосочетание женский язык нередко встречается также в значении ‘женская манера говорения, обладающая рядом специфических особенностей, недоступных для мужского понимания’. Намеренное преувеличение различий между женской и мужской речью основывается при этом на весьма распространенном в феминистской лингвистике суждении о том, что «мужчины и женщины изначально принадлежат к разным субкультурам» [49]. В таком случае «многослойный» и неоднозначный, загадочный «женский язык» противопоставляется «мужскому языку» − всегда ясному, однозначному и прямому стилю речевого поведения мужчин. «Мужской язык» при этом воспринимается и трактуется как вполне «нормативный» (или близкий к «нормативному», т.е. привычному, понятному), в то время как «женский язык» преподносится как явное отступление от «нормы».

Таким образом, распространенное суждение о том, что «Мужчины и женщины говорят на разных языках» следует понимать как «Мужчинам и женщинам свойственны различные модели речевого поведения». Гендерные признаки коммуникативных тактик проявляются в разных фреймах − социально закрепленных моделях поведения, обеспечивающих релевантное общение и декодирование. Ориентация женщин и мужчин на различные «речевые регистры» объясняется различиями в их психологии: «есть чувства, которые испытывают только женщины или только мужчины, есть смыслы, формируемые в сознании только женщины или только мужчины, значит, есть соответствующий этим установкам выбор языковых средств, естественный для одних и неактуальный, необязательный для других» [154, с. 8]. Выбор речевых средств в процессе коммуникации мужчин и женщин является вполне осознанным: «Мужчины пытаются говорить таким языком, который они рассматривают как типичный или соответствующий мужчинам, женщины пытаются говорить в манере, которую они рассматривают как типичную или соответствующую женщинам» [106]. Особенности женского речевого поведения является неотъемлемой характеристикой женственности в целом: «Женская манера говорения в любом сообществе, или, точнее, способы говорения, которые в наивно-лингвистическом представлении ассоциируются с женщинами, создают символическую картину представлений этого сообщества о нормах женственности» [71, с. 548-549].

Очевидно, что противопоставление феминности и маскулинности в данном случае происходит на основе различий не плана выражения, а плана содержания. Сравн. фрагмент из виртуального «Словаря-переводчика женского языка», имеющего шуточно-ироничную практическую, рекомендательную направленность: «Совершенно очевидно, что мужчины и женщины говорят на разных языках − даже если с одним и тем же акцентом. Проблема понимания мужского языка у женщин возникает довольно редко. Потому что мужской язык, по сути, прост и функционален, и если мужчина говорит «Мне холодно», он имеет в виду, что он замерз. Другое дело − язык женщины. Допустим, она говорит: «Мне холодно». Помимо чисто физиологического состояния, это может означать все что угодно (чаще всего − завуалированную просьбу обнять). Ни один мужчина никогда не сможет овладеть женским языком в совершенстве, но стать приличным переводчиком − вполне реально. Когда жена в ярости кричит: «Уходи из моего дома, сволочь!» (вы при этом честно отправляетесь паковать чемоданы) − она имеет в виду: а) «Посмотрим, сможешь ли ты без меня выжить! А если сможешь, сам увидишь, в кого превратишься со своими грязными рубашками и вечным пивом!» б) «Вернись, обними меня и скажи, что любишь меня больше жизни!» в) «Если будешь больше зарабатывать, можешь остаться». Правильная стратегия мужского поведения: молчи, терпи и плачь. Неправильная стратегия мужского поведения: немедленный уход из дома. Все равно потом придется возвращаться за вещами. P.S. Если чаша терпения переполнена окончательно, то неправильная стратегия поведения становится правильной» [29].

Вместе с тем, в некоторых случаях не без оснований указывается и на неоднозначность, т.е. «подтекстность» мужской речи, которую, в свою очередь, необходимо учитывать женщинам. Так, в интернет-издании «Мини-словарь женского и мужского языков» предлагается набор обычных для повседневного речевого общения фраз с их «переводом» для мужчин или женщин. При этом в «женской» части словаря последовательно отражается двусмысленность и даже «энантиосемичность» женской речи, иллюстрирующая известную восточную пословицу Послушай женщину и сделай все наоборот: Да = Hет; Hет = Да; Может быть = Hет; Я виновата = Ты еще пожалеешь; Делай что хочешь = Позже ты за это поплатишься; Я не pасстpоена = Конечно, я pасстpоена; Ты такой мyжественный = Тебе надо побpиться; Повесь каpтинy здесь = Нет, я имела в видy − вот здесь! Я не кpичy! = Да, я кpичy, потомy что я дyмаю, что это важно! Ты меня любишь? = Я собиpаюсь попpосить что-то доpогое; Как сильно ты меня любишь? = Я сегодня сделала что-то, что тебе совсем не понpавится. В «мужской» часть названного «словаря», отражающей свойственные мужчинам эгоистичность и прямолинейность, актуализируется вместе с тем эротический подтекст в мужских высказываниях, адресованных девушке/женщине в ситуациях знакомства и ухаживания, что указывает на циничное, мужское отношение к женщине: Да = Да; Нет = Нет; Я голоден = Я голоден; Я устал = Я устал; Я хочу спать = Я хочу спать; У вас красивое платье = У тебя красивая грудь; Можно пpигласить Вас на танец? = А потом я собиpаюсь заняться с тобой любовью; Могy я пpигласить тебя на ужин? = А потом я собиpаюсь заняться с тобой любовью; Я тебя люблю = А потом я собиpаюсь заняться с тобой любовью [119]. Сравн. следующее суждение по поводу мужских поверхностных признаний в любви: «Скороспелое «Я тебя люблю», прозвучавшее из уст мужчины при первой встрече, скорее всего, означает всего лишь следующее: “Ты чертовски соблазнительна, я тебя хочу и давай побыстрее покончим с этими формальностями”» [51].

В таком же значении − ‘способ выражения мысли, свойственный женщинам либо мужчинам’ − понимается термин женский (мужской) язык в статье с многозначительным названием «Переводим с «женского» на «мужской» язык». Автор названной работы подчеркивает, что причиной непонимания, неурядиц и конфликтов, происходящих между мужчинами и женщинами, не всегда является психологическая несовместимость. Сложности в общении возникают в этом случае зачастую потому, что «способы выражения, способы облачения в слова своих чувств, всего того, что творится внутри, у мужчин и у женщин разные. И чтобы избежать взаимных обид и конфликтов, необходимо приложить усилия, чтобы партнера понять. Мы либо слишком буквально воспринимаем слова собеседника, не замечая скрытого смысла, либо наоборот, начинаем выискивать в простом высказывании сложный подтекст, которого там может и не быть вовсе. В голове каждого из нас словно сидит свой, скрытый «переводчик», который услужливо и в меру своего разумения «переводит» нам смысл того, что мы слышим от других людей. Наибольшее количество таких недоразумений при «переводе» всяческих подводных камней существует в процессе общения между полами. В процессе речевого общения для женщины важнее эмоциональная окраска высказывания, на нее она и обращает больше внимания, а для мужчины гораздо более важно рациональное содержание того, что он говорит или слышит» [51].

«Классической» иллюстрацией возникшего между женщиной и мужчиной непонимания, являющегося следствием гендерно обусловленных психологических стереотипов, может служить один из эпизодов романа И. Тургенева «Отцы и дети» − несостоявшееся любовное объяснение между Базаровым и Одинцовой. Анна Сергеевна, явно небезразлично относящаяся к Базарову не только как к мужчине, но и как неординарной, нестандартно мыслящей личности, всячески стремится вызвать его на откровенность; ее интересует внутренний мир собеседника, его планы на будущее; она обращается к нему с конкретными просьбами и вопросами: Мне хочется поболтать с вами перед вашим отъездом. Расскажите мне что-нибудь о самом себе. <…> Мне хотелось бы узнать что-нибудь о вашем семействе, о вашем отце <…>. Я бы очень желала знать, о чем вы думаете? К чему вы себя готовите? Какая будущность ожидает вас? Какой цели вы хотите достигнуть, куда вы идете, что у вас на душе?. Более того, женщина стремится к установлению с Базаровым доверительных отношений: …вы не имеете никакого доверия ко мне, а <…> я умела бы понять вас; <…> мне все-таки что-то говорит, что мы сошлись недаром, что мы будем хорошими друзьями. Базаров при этом уклоняется от обсуждения предложенных тем, в целом не понимая намерений Одинцовой: «Зачем она говорит такие слова?» – подумал Базаров. Он находится «в другом измерении» и воспринимает искренний, почти интимный характер общения с нравящейся ему женщиной как возможность не только для объяснения в любви к ней (Так знайте же, что я люблю вас глупо, безумно…), но и для выражения охватившего его чувства чисто по-мужски: Он быстро обернулся, бросил на нее пожирающий взор и, схватив ее обе руки, внезапно привлек ее к себе на грудь. Последовавшая затем вербальная реакция Одинцовой («Вы меня не поняли», – прошептала она с торопливым испугом) в дальнейшем сыграла роль одного из барьеров в ее отношениях с Базаровым. Оценивая это непосредственное и неожиданное для нее проявление искреннего чувства, Анна Сергеевна в записке Базарову пишет: «Я вас не понимала − вы меня не поняли».

Рассматривая особенности речевого поведения мужчин и женщин в процессе коммуникации, Р. Лакофф и Д. Камерон отмечают, что «женская речь менее категорична (по сравнению с мужской речью): ее характеризует использование языковых средств «самозащиты», средств, демонстрирующих «слабость», неуверенность коммуниканта в общении (например, таких, как «пустые» прилагательные, вопросы-уточнения типа «не так ли?», вопросительная интонация в утвердительных высказываниях и т.п.)». В связи с этим ученые, придерживающиеся идей феминистской лингвистики, предлагают употреблять особый термин − слабый язык (англ. powerless language) вместо используемого неточного и аморфного термина женский язык (англ. women’s language). Новый термин вполне соответствует философии феминизма, поскольку он «имплицитно допускает, что в определенных ситуациях общения признаками «слабости» может в равной степени характеризоваться речь как женщин, так и мужчин» (цит. по: [49]). В гендерных исследованиях на Западе особенности речевого поведения женщин и мужчин трактуются как следствие социальной природы языка, что позволяет объяснить речевые различия разным статусом мужчин и женщин в общественной иерархии. Вследствие этого понятия «мужской язык» и «женский язык» характеризуются как социально маркированные феномены: это «некая функциональная производная от основного языка, используемая в тех случаях, когда партнеры по речи находятся на разных ступенях социальной иерархии» [43].

Контекстуально обусловленное значение − ‘невербальные средства женского самовыражения, связанные с социальным статусом, семейным положением и родом занятий’ характерно для термина женский язык, употребляющегося в миниатюре М. Жванецкого (в этом случае слово язык реализует семантику, аналогичную его использованию в словосочетаниях типа язык формул, язык танцев, язык жестов и под.). Сравн.: «Все очень просто, если понимаешь женский язык. Едет женщина в метро. Молчит. Кольцо на правой руке − замужем, спокойно. Все стоят на своих местах. Кольцо на левой − развелась. Два кольца на левой − два раза развелась. Кольцо на правой, кольцо на левой − дважды замужем, второй раз удачно. Кольцо на правой и серьги − замужем, но брак не устраивает. Два кольца на правой, серьги − замужем и есть еще человек. Оба женаты. Один на мне. Оба недовольны женами. Кольцо на правой, одна серьга − вообще-то я замужем. Кольцо на левой, кольцо на правой, серьги, брошь − работаю в столовой. Темные очки, кольца, брошь, седой парик, платформы, будильник на цепи − барменша ресторана «Восточный». Мужа нет, вкуса нет, человека нет. Ни одной серьги, джинсы, ожерелье из ракушек, оловянное колечко со старой монеткой, торба через плечо, обкусанные ногти, загадочные ноги: художник-фанатик, откликается на разговор о ферапонтовом монастыре. Погружена в себя настолько, что другой туда не помещается...» [53].

Таким образом, понятия «женский язык» и «мужской язык» детерминированы, прежде всего, устойчивыми представлениями о некоторых особенностях речевого и невербально поведения женщин и мужчин. Содержание соответствующих терминов в каждом конкретном случае их употребления обусловлено определенным контекстом или ситуацией.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

Похожие рефераты:

Язык как средство конструирования гендера
Становление гендерной лингвистики в контексте общего развития науки о языке
А. Н. Коваль
А. И. Грицук, В. Т. Свергун, А. Н. Коваль. — 2-е изд., перераб и доп. — Гомель: учреждение образования «Гомельский государственный...
Приложение 1 А. Д. Макаревич соборное уложение 1649 г. Как памятник...
Текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст,...
Исследование феномена языка невозможно в рамках одной только лингвистики....
Р 59 Мир, человек, язык (опыт философии языка) / А. Ф. Рогалев. – Гомель: Барк, 2010. – 276 с
Языкознание
Лимнонимы и гелонимы Беларуси в сопоставительном аспекте // Проблемы славистики и теоретической лингвистики: Сб ст молодых ученых....
Титульный лист программы обучения по дисциплине (Syllabus) Форма
Курс «Профессионально-ориентированный иностранный язык (немецкий язык)» представляет собой междисциплинарную область знаний, включающую...
А. О. Долгова // Славянская фразеология в синхронии и диахронии:...
Лингвокультурологическая значимость компаративной фразеологии / А. О. Долгова // Славянская фразеология в синхронии и диахронии:...
Артемова Ольга Александровна мглу, г. Минск
П. А. Редина (украинский язык), Г. В. Савчук, Н. А. Сабуровой, В. П. Игнатенко, В. П. Пивоваровой, Т. М. Филоненко (русский язык)...
Лекция Язык как система язык как система
Исследование языка как системы осуществлялось в рамках структурализма (структурной лингвистики). Основоположник – Ф. де Соссюр
Методические рекомендации и указания к изучению дисциплины по дисциплине...
Курс «Профессиональный русский язык» представляет собой междисциплинарную область знаний, включающую в содержание русский язык в...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
referatdb.ru
referatdb.ru
Рефераты ДатаБаза