В. И. Коваль Язык и текст в аспекте гендерной лингвистики Гомель 2007


НазваниеВ. И. Коваль Язык и текст в аспекте гендерной лингвистики Гомель 2007
страница5/20
Дата публикации11.03.2013
Размер3.21 Mb.
ТипРеферат
referatdb.ru > Литература > Реферат
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20


Так, употребляющийся в современном украинском языке фразеологизм колупати піч (комин) ‘стесняться, стыдиться, смущаться’ не имеет, на первый взгляд, каких-либо гендерных «корней». Эти «корни» со всей очевидностью обнаруживаются с учетом содержащегося в словаре Б.Д. Гринченко терминологического словосочетания піч колупати ‘обрядовое действие невесты во время сватовства’ (СУМ 2, с. 274). Актуализация семы «стеснение, смущение» объясняется в данном случае связанными с печью этнокультурными представлениями, в основе которых лежит понимание печи как воплощение женского, детородного начала.

«Затемненной» внутренней формой обладает еще один украинский фразеологизм, относящийся к числу этнофразем, – скакати в гречку ‘изменять жене (мужу), иметь внебрачные связи’. Достаточно распространенная в украинистике гипотеза изначально «маскулинно ориентирована», так как она связывает происхождение фразеологизма скакати в гречку с особенностями образа жизни запорожских казаков, которые, боясь нарушить строгий обет безбрачной жизни, вынуждены были устраивать любовные свидания в гречишных полях, находившихся вблизи запорожских куреней (т.е. они якобы в буквальном смысле слова «скакали в гречку»). В то же время данный фразеологизм может быть интерпретирован как эвфемистическая по своей природе этнофразема, именной компонент которой обозначает растение, имеющее продуцирующую символику (смысловой переход «продуцирующая сфера  детородная сфера» является общеизвестным и подтверждается многочисленными примерами). Вполне закономерным представляется употребление в данном случае компонента гречка: это медоносное растение соотносится с «пчелиной» символикой, использующейся в этнофраземах для обозначения беременности (см. приведенные ниже этнофраземы, в которых представлен «пчелиный мотив»).

Универсальный, но отнюдь не маскулинный характер образа, положенного в основу этого фразеологизма, способствовал тому, что он используется в художественных текстах (как и в живой разговорной речи) для характеристики как мужского, так и женского поведения: А Олекса Сенчило стоїть посеред колеса. За те, що трапилось, може, раз на віку вскочити в гречку (П. Куліш); Злі язики розпускали плітки, начебто його Жанночка скаче в гречку з Михайлом Чорногором (Л. Дмитерко); Хороша вчителька, але обдурює свого Тита направо й наліво, тримає старого осла під чоботом і тільки й дивиться, щоб стрибнути кудись як не в горох, то в гречку (Ю. Збанацький) (ФСУМ 1, с. 81).

К специфически феминным этнофраземам относятся устойчивые словосочетания со значением ‘стать беременной, родить (родить вне брака) ’, смыслообразующие компоненты которых соотносятся с названиями животных и растений. Так, происхождение рус. диал. мéня (тайменя) поймать ‘стать беременной вне брака’ связано с продуцирующей и детородной символикой рыбы. Белорусским говорам известен фразеологизм рой улавіць ‘стать беременной (родить) вне брака’, очевидные параллели к которому обнаруживаются в западнославянских языках. По мнению Е. Тредера, кашубский фразеологизм pszczola je ugrёzla, употребляющийся для табуистического обозначения утраты девушкой невинности, связан с народным поверьем о том, что сон о пчелином укусе имеет именно такую образную «расшифровку» [192, c. 58]. Любовно-брачная, детородная символика пчелиного роя отражена и в имеющем табуированный характер кашубском фразеологизме pszczolё se roja ‘о происходящих родах’. Внутренняя форма кашуб. koza je pobodla ‘о беременности’ восстанавливается с учетом продуцирующей символики козы как одного из наиболее мифологизированных домашних животных.

В рамках рассматриваемой группы этнофразем интерпретируется русский диалектный фразеологизм гороху объесться ‘стать беременной (о незамужней женщине) ’ (ФСРГС, с. 125), внутренняя форма которого соотносится с известным сказочным сюжетом о чудесном зачатии и рождении вдовой (т.е. незамужней женщиной) сына-богатыря (змееборца) после съедения ею горошины. Этой фраземе полностью соответствуют укр. наїстися гороху ‘забеременеть’, пол. grochu się objadła ‘о беременной’, кашуб. ona sa grouxu obžarła ‘то же’ (NKPP 1, s. 735). Сходные по структурно-семантическим особенностям украинская и сербская этнофраземы си наїла бобу и наjела се боб ‘о беременной’ основанные на представлении о том, что поедание бобов символизирует зачатие. Аналогичная внутренняя форма обнаруживается и в кашубском фразеологизме wlesc w grochowinё ‘стать беременной’. Именные компоненты этнофразем рассматриваемого типа могут соотносится с названиями других растений, связанных с представлениями об урожае, множественности: пол. fig się objadła и najadła się pasternaku. Со значением ‘забеременеть (о беременности обманутой девушки) ’ в белорусском языке отмечается фразеологизм з’есці павука (ФСБМ 1, с. 438), также интерпретируемый в этнокультурном аспекте. В данном случае происходит актуализация представлений о магической символике узла (т.е. переплетенной паутины) и – шире – о магическом влиянии предметов, изготовленных путем связывания, переплетения, на продуцирующие свойства животных и человека.

В ряде случаев маскулинный или феминный характер этнофразем напрямую связан с представлениями о том, кто является субъектом, а кто – объектом того или иного действия. Сравн., с одной стороны, феминные этнофраземы укр. загубити вінок, кашуб. stracёc wionk ‘утратить невинность’ и, с другой стороны, – маскулинный польский фразеологизм skraść wianek ‘лишить девушку невинности’.

Особенно отчетливо подобное противопоставление проявляется в сфере этнофразем, относящихся к обряду сватовства: здесь представлены фраземы, выражающие отказ невесты от брачного предложения. Однако поскольку инициатором сватовства, выражающегося в предложении, в просьбе, в выжидании ответной реакции, выступает парень, то он в данном случае «получает нечто», т.е. его роль пассивна; в то же время невеста «дает нечто» и ей в данном случае отведена активная роль. В соответствии с этим к числу феминных этнофразем со значением ‘отказать сватающимся’ относятся следующие: рус. дать редчину (редьку), гущи налить, накласть опары, обдать опарой, дать рогатку (рогатину); сковать шило, дать головешку, поднести гарбуз; бел. даць чорнай поліўкі, прычапіць дзяркач, гарохавы даць вянок; даваць (даць) гарбуз; укр. дати (підсунути, піднести) гарбуза; піднести кабака; пол. dać kosza, rozdawać koszyki,; dać czarnę polewkę, dać grochowy wienec (wianek); чеш. dát košem, болг. давам трънката. хорв. dati korpu.

В то же время многочисленные этнофраземы, обладающие семантикой ‘получить отказ при сватовстве’, обнаруживают выразительную маскулинную природу: рус. поехать со скипидаром, калитку съесть, шест получить (потащить, принести), с шестом поехать, бел. палучыць венік, аблізаць таўкача, атрымаць з гарохвін вянок, атрымаць гарбуз; укр. макогін облізати, потягти гарбуза; пол. kosza otrzymać, dostać kosza; чеш. pojití s hrachovým věncem, dostát košik; хорв. dobiti šipak.

Маскулинность либо феминность этнофразем, обозначающих интимные отношения, в отдельных случаях может проявляться лишь в условиях определенного контекста. Это касается фразеологизмов, имеющих образную основу «поить (пасти) коня». Так, польский фразеологизм konika popasać, napaść (napoić) konia (koniczka) имеет значение ‘иметь интимные отношения (о мужчине)’, в то время как в белорусских фольклорных текстах оборот коніка паяць регулярно встречается со значением ‘вступать в интимные отношения (о девушке)’. Сравн.: Ой, у полі пры раздоллі / Дзеўка жыта жала./ Пры шырокай крынічаньцы/ Коніка паяла. Белорусский фольклорный фразеологизм пасці конікі ў збожжы имеет феминный характер (Купалася Кася ў моры, /Пасла конікі ў збожжы), а близкий ему по внутренней форме оборот пасвіць коней у руце употребляется для обозначения мужского поведения: Ой ты, Ясю-баламуце, / Не пасі ты сваіх коней у маей руце./ Твае коні падкаваны, / Патапталі руту-мяту з каранямі.

В этнофраземах этого типа, включающих другие образные конкретизаторы, которые имеют фаллическую символику, проявляется принадлежность как к маскулинной, так и к феминной сферам: высадзіць (уткнуць) жала, даваць пірог, таптаць нагамі (← о мужчине) и пайсці за грыбамі, збіраць грыбы (грыбочкі), схваціць грыба, на рагач папасці, прабіцца (узбіцца) на кол, прабіць на рог, на сук прабіцца, (чыніць) начыніць каўбасу (← о девушке) (см. подробнее: [88]).
2.3 Гендерная маркирорванность паремий
В паремиологическом фонде близкородственных славянских языков имеется большое количество пословиц, в которых так или иначе отразились взгляды на социокультурые роли мужчин и женщин. При этом нельзя не учитывать тот факт, что многие паремии несут на себе отпечаток того времени, когда относительно низкий социальный статус женщины воспринимался так же обычно, как и доминирующая роль мужчины. Вместе с тем, тысячелетняя народная мудрость в лаконичной форме определила сущностные признаки онтологических концептов – «мужчина» и «женщина».

Прежде всего необходимо отметить, что концепт «женщина» вербализован в значительно большем количестве славянских паремий, чем концепт «мужчина». При этом большинство «феминных» паремий имеет очевидный некомплиментарный характер, что объясняется традиционно негативной «женской символикой», обусловленной сложностью и противоречивостью внутреннего мира женщины, специфичностью восприятия ею тех или иных событий, сложностью отношений с другими людьми (сравн., например, пол. Każda kobieta dwa razy szaleje: kiedy się kocha i kiedy siweje; чеш. Ženu ani kvetinou neuhodiš). Кроме того, женщине, как отмечалось, (см. 1.1), традиционно приписывается «ответственность» за ее первородный грех – соблазнение Адама. Неслучайно поэтому во многих паремиях подчеркиваются демонические черты женщины, ее связь с нечистой силой. «Память о первородном грехе, обилие апокрифических легенд о Еве и дьяволе постоянно присутствуют в традиционной славянской культуре. Пословицы ставят женщину в один ряд с чертом» [68, с. 208]: бел. Бог стварыў тры зла: чорта, бабу і казла; Баба як чорт: не атксцішся, не адмовішся; Ці баба, ці д’ябал, то ўсё роўна, бо чорту шмат усяго трэба і бабе так жа; пол. Rodzona siostra Lucypera; Bies babą jak starym wiechciem dziury zatyka; Starej babie do tańca djabeł gra na skrypcach. Более того, в ряде славянских паремий отражено магическое преимущество женщины над чертом: рус. Куда черт не поспеет, туда бабу пошлет; бел. І чорт бабы баіцца; Бабы і сам чорт не пераможа; З бабаю і сам чорт рады не дасць; Баба і чорта абманець; Бабе і сам чорт з дарогі ўступае; З бабаю і чорт не зладзіць; Баба хітрэйша ад чорта; Дзе чорт не можыць, баба дапаможыць; пол. Gdzie diabeł nie może, tam babę pośle; Na co się nie ośmieli bies i ne pokusi, na to się chytrość sztucznej odwaśy babusi; Gdy się baba rozpałoszy, to i djabła wypłoszy; Na współce z babą to i diabel żle wyszedł; Potknął czart babę, ale nie mogł jej strawić; чеш. Kam dabel nemůže, tam babu pošle; S babou i čert soud prohrál; Kde baba, tu netřeba čerta; V dvou babách vězi tři čerti. серб. Ђе ђаво не може што свршити, онђе бабу пошаље. Подобные стереотипы коррелируют и с ритуальной практикой: «Представление о дьявольской, нечистой природе женщины объясняет болгарский обычай глубже закапывать женщину-покойницу, чем мужчину» [68, с. 208].

Опасность встречи с женщиной как воплощением зла (бел. Кожная баба – ведзьма) отражена в польских паремиях Baba mi drogę przeszłа; Podkałem się z babą ‘плохая примета’, которые соотносятся с общеславянским поверьем о встрече с зайцем – олицетворением нечистой силы: «Заяц, перебежавший дорогу или встретившийся на пути, сулит путнику несчастье, например, охотнику и рыбаку – неудачу в лове, сплавщику плотов – мель или разбитые плоты» [155, с. 191-192]. Изначальная вредо-носность женщины, проявляющаяся, в частности, в возможности ее перевоплощения в ведьму, отражена в польской паремии Żebro Adamove do szkody gotowe, в состав которой входит перифраза żebro Adamove как собирательное название женщин, имеющее уничижительный характер (сравн. с тем же значением рус. козье племя).

Славянские паремии вербализуют, кроме того, следующие негативные феминные характеристики:

а) никчемность, отсутствие души и изворотливость ума: рус. ^ Курица не птица, баба не человек; Волос долог, да ум короток; бел. У бабы душы няма; Бабе бабская і чэсць; У бабы і сакрэт бабскі; болг. Длъгокоса, плиткоума;

б) неорганизованность, неслаженность, разобщенность женского коллектива: рус. ^ У семи нянек дитя без глазу; Семь топоров вместе лежат, а две прялки врозь; Две косы и рядом, и в кучке, а две прялки – никак; Смирен топор, да веретено бодливо; бел. Дзе бабаў многа, там хата немяцёна; Дзе хазяек шэсць, там нечага есць; пол. Prędzej się zgodzą dwie suki w budzie, niż dwie baby, choć to ludzie; чеш. Kde husy, tu smrad a štěbety, kde ženy, tu svár a klevety; Kde husy, tu štěbety, kde ženy, tu klevety; серб. Ђе је много бабица, килава су ђеца;

в) изменчивость, непостоянство как традиционно женские качества отражены в польской паремии Kobieta zmienna est и сербской фраземе баба Марта ‘изменчивое время в марте’; сравн. также: рус. У бабы семь пятниц на неделе; У бабы семьдесят две увертки в день; Женские думы изменчивы; пол. Gust kobiet, pogody jesennewszystko to odmienne; болг. У жене има девет душа;

г) лживость, неискренность, притворство: рус. Лукавой бабы и в ступе не истолчешь; Не всякую жена мужу правду сказывает; И дура-жена мужу правды не скажет; Меж бабьим «да» и «нет» не проденешь иголки; бел. Баба многа знае, толькі мала праўды кажа; Баба з «не хачу» цэлае парася ўмалола; чеш. Jedná žena plače od žalosti, a druhá od hytrosti; Žena věrna, milá, jest divná co vrána bílá. Именно поэтому, в соответствии с подобными представлениями, жене (женщине вообще), как и животным – собаке и лошади – верить нельзя: пол. Kobiecie w domu a koniowi w drodze nigdy nie dowerzaj; чеш. Koni, psu a žence nikdy neveř; Neveř ženské vůli, a koni v poli; Cizímu psu, cizímu koni a cizí ženě nikdy neveř. В чешской паремии вместе с тем признается, что обмануть женщину, как и стихию, мужчине очень сложно: Vodu, oheň a ženu těžko si podmaniti;

д) упрямство как стереотипно женская черта характера. М.В. Ломоносов в одном из стихотворений, отдавая дань существовавшим и в его время стереотипам, изображает утопленницу как патологически упрямую женщину: в жизни она была в такой степени упрямой, постоянно жившей с мужем «вопреки», что и после ее смерти муж считает более логичным обнаружить труп не внизу, по течению, а вверху, против течения реки [95, с. 186]. Сравн.: рус. Стели бабе вдоль, она меряет поперек; бел. Няхай з грэчкі будзе мак, калі баба хоча так; Бабы не пераможаш, і табакі не ператрэш; укр. Шафрану не перетреш, а жінки не перепреш; пол. Chrzanu nie przetszetsz, baby nie przeprzesz; Jak się baba uprze, to jej nosa nie utrze; чеш. Zelí nepřemastiš, a ženy nepřemoudřiš; болг. Не е косено, стрижено е;

е) обычность, легкость женского плача: рус. Баба слезами беде помогает; Без плачу у бабы дело не спорится; бел. ^ Бабскія слёзы лёгка цякуць; Заяц уцякаць, а баба плакаць заўсёды гатова; укр. Жінці плакати, що гусакові босоніж ходити; чеш. Ženský pláč, babi hněv, psí kulháni nemá dlouhého ponováni;

ж) чрезмерная говорливость, болтливость женщин, малосодержательность их разговоров отражены в хорватской фраземе govoriti kao baba ‘говорить лишь бы что, без надобности’. Женский язык как воплощение речи оценивается в паремиях крайне негативно: рус. Бабий язык, куда ни завались, достанет; бел. Не б’е жонкі мужык, а б’е жончын язык; Ліхую жонку язык б’е; укр. Не б’є жінку мужик, а б’є жіночий язик; пол. Wół rogami, a baba językiem kole; Baba czego nie zrobi językiem, to krzykiem. При этом мужчины не могут конкурировать с женщинами в вербальном общении: рус. Бабу не переговоришь; бел. Бабы не перагаворыш і сабакі не перабрэшаш. Женское вербальное поведение отличаются интенсивностью как «по вертикали», «в качественном отношении» (бел. Як баба ругнецца, дык зямля на тры сажані гарыць), так и «по горизонтали», в том числе – в количественном измерении: рус. Где баба, там рынок; где две, там базар; Где две бабы, там сходка, а где три, там содом; серб. Три жене и једна гуска чине вашар; чеш. Ženské dilo a ženská řeč nemá nikdy konce. Кроме того, согласно распространенным представлениям, женщины не могут хранить секреты, тайны: бел. Баба бабцы сказала – уся вёска знала; пол. Jak wie co baba, to wie ksiądz i cała gromada; болг. Тика се баба знае, тика се бае; серб. Žena će samo onu tajnu čuvati koju ne zna.

Народные пословицы отражают загадочность превращения девушки в «злую бабу»: бел. Усе дзяўчаты як цяляты, адкуль жа злыя бабы?; укр. Всі дівчата – голуб’ята, а де ж ті чортові баби беруться? Стереотипные представления о губительности для мужчины «злой жены» реализуются в многочисленных пословицах, причем в некоторых случаях слово злая ‘заключающая в себе зло’ синонимизируется с прилагательным худая в значении ‘лишенная положительных качеств’: рус. Злая жена сведет мужа с ума; Всех злее злых злая жена; Злая жена – засада спасению; Злая жена – мирской мятеж; Злая жена – поборница греху; Худая жена – лишняя сухота; Худая жена – кара господня. Паремийный образ «злой жены» становится особенно наглядным в том случае, когда он раскрывается на фоне других (в том числе и негативных) представлений: рус. Червь дерево тлит, а злая жена дом изводит; Лучше хлеб есть с водою, чем жить со злою женою; Перед злой женою сатана – младенец непорочный; Лучше камень долбить, нежели злую жену учить; Железо уваришь, а злой жены не уговоришь; Силен хмель, сильнее хмеля сон, сильнее сна злая жена (и спать не дает); пол. Zła baba gorsza od diabła; Zła baba, zły sąsiad, diabel trzecito rodzone dzieci; чеш. Kolodéje, kde se zlé ženy anebo stare panny přemilají; Ohně, povodně a zlé ženy uchovej nás, Pane!; болг. Да ма чува Господ от зла жена и бесна свиня; По-голем душманин от зла жена нема.

Худой, т.е. злой жене в славянских паремиях противопоставляется добрая жена – воплощение идеальных представлений о женщине-жене, хозяйке и матери: рус. Добрая жена – веселье, а худая – злое зелье; Добрая жена дом сбережет, а худая рукавом растрясет. Добрая жена неизменно наделяется большим достоинством и высокими моральными качествами: рус. С доброй женой горе – полгоря, а радость вдвойне; бел. Хто жонку добру мае, той гора не знае; Добрая жонка цяплей за валёнкі; укр. Добра жінка чоловікові ліпша від рідного батька; чеш. Dobra žena lepši nad zlatý sloup; Z dobré ženy muži čest; Dobra žena děla dobrého muže.

Многочисленные традиционные паремии репрезентируют не только обычность, но и «пользу» физического воздействия мужа на жену: рус. Шубу бей – теплее, жену бей – милее; бел. Любі жонку, як душу, а трасі, як грушу; Бабу бі молатам, зробіш золатам; То дубцом, то лазінаю, каб была гаспадыняю; Лепш як харошы выб’е, ніж брыдкі пацалуе. Вместе с тем, подобная ситуация оценивается, с одной стороны, как крайне пагубная, а с другой – как вообще недопустимая: рус. Бил жену денечек – сам плакал годочек; Муж жену лозою, а она ему грозою; Жена мужа не бьет, а под свой норов ведет; бел. Не бі жонку: часам яна разумней; укр. Так жінку бив, що сам насилу втік; пол. Kobiety nie bij nawet kwiatem; серб. U kojoj kući muž ženu bije, tu sreće nije.

В некоторых пословицах определяется (на первый взгляд, весьма иронично) место женщины в домашнем хозяйстве, ее «привязка» к собственно женским занятиям и атрибутам: бел. Бабіна дарога ад печы да парога; Бабе там места, дзе месяць цеста; Знай, баба, сваё крывое верацяно. Вместе с тем, приведенные паремии могут быть рассмотрены в совершенно ином аспекте – как возвышающие женщину, ставящие ее в центр микро- и макрокосмоса: печь и порог – наиболее «мифологически насыщенные», сакральные места в доме, связанные с представлениями о предках; дежа, в которой замешивали тесто, имеет выразительную детородную символику; прядение ниток и наматывание их на веретено устойчиво отождествляется с «прядением судьбы», с возможностью влияния пряхи на различные жизненные события.

Отдельные славянские паремии однозначно могут быть охарактеризованы как отражающие «мужскую картину мира», поскольку в них запечатлено сниженное и в определенной степени традиционно циничное восприятие женщины как объекта страсти: пол. Kobieta jak cukierek: bez opakowania słodsza; Z kobietą jak z kieliszkiem: najperw za nóżkię, potem do brzuszka. Паремии этого типа реализуются в рамках структурно-семантической модели «женщина без желаемого признака = негативно оцениваемый предмет»: чеш. Žena bez zbožnosti jest růže bez vůně; пол. Kobieta bez zalotności, to kwiat bez woni; Baba bez brzucha to jak garnek bez ucha. Сюда же могут быть отнесены славянские пословицы, характеризующиеся как переданные по мужской линии (от отца – сыну, от деда – внуку) наставления, касающиеся «правил обращения» с женой и благоразумного отношения к ней. Характерной особенностью подобных паремий является наличие глаголов в форме императива: рус. Выбирай жену не в хороводе, а в огороде; бел. Берагі хазяйку ў людзях, яна цябе дома зберажэ; чеш. Kone nepůjčuj, a ženu na hodu nepouštej; Koné nebij, čeledina netup, ženy nepopuzej, hceš-li z nich užitek míti; серб. Ženu mnogo ne mazi nego je pripazi; болг. Не фали лична жена, а умна.

Патриархальные и религиозные представления о главенствующей роли мужчины (мужа) вербализованы в русской пословице ^ Жена мужу – пластырь, а он ей – пастырь. Польская паремия, являясь реминисценцией известного библейского сюжета, указывает на изначальную зависимость женщины от мужчины, ее подчиненное положение: Powstałaś z żebra chłopskiego, to stój, babo, u boku jego.

В соответствии с традиционными представлениями, совершенно алогичной является ситуация, при которой главенствующую роль в семье играет не мужчина, а женщина. Как свидетельствуют славянские паремии, последствия такой ситуации исключительно негативные: рус. Худо мужу тому, у кого жена бóльшая в дому; Жена верховодит, так муж по соседям бродит; Не петь курице петухом, не владеть бабе мужиком; Не муж в мужьях, кем жена владеет; Вот худо, как мужик дьякон, а жена попадья; бел. Дзе баба панам, там чорт камісарам; Бедная тая дамова, дзе вала бадаець карова; укр. Біда, коли жінка чоловіком, ніби швець шкірою, крутить; пол. Gdzie baba rządzi, tam chata blądzi; чеш. Běda mužům, kde žena vládne.

Противопоставление мужчин и женщин в славянских паремиях происходит чаще всего по признаку экстравертности/интравертности: нахождение мужчины (мужа) вне дома / нахождение женщины (жены) в доме или рядом с домом: рус. Мужик да собака всегда во дворе, а баба да кошка завсегда в избе; Жена у посудника, и муж у посудника (посудник1 ‘полка или шкаф, где хранится посуда’; посудник2 ‘слуга в кабаке’); Жена пряди рубашки, а муж тяни гуж; Отец про походы, а мать про расходы; От хозяина чтоб пахло ветром, от хозяйки – дымом; пол. Chłop do kielni, baba do patelni. Нередко при этом подчеркивается беззаботный образ мужской/женской жизни: рус. Жена мелет, а муж спит; Жена прядет, а муж пляшет / Муж в дверь, а жена в Тверь; Муж по дрова, а жена со двора.

Паремии, кроме того, четко разграничивают женскую и мужскую сферы деятельности (серб. Žene su da zbore, a ljudi da tvore), проявление пороков у мужчин и женщин (бел. Хочаш убачыць чорта – напаі бабу; пол. Pijany chłop wygląda jak świnia, ale baba pijana podobna do szatana; U mężczyzny każdy grzech jest powszednim, u kobiety powszedni jest śmiertelnym), а также соотношения их ума и красоты (чеш. Chytří muži jsou zřidka krásní, krásné ženy jsou zřidka chytré; пол. Mężczyźnie dość być trochę ładnejszym od diabła).

Вместе с тем, в отдельных паремиях говорится о превосходстве женщины над мужчиной, о женской практичности, настойчивости, трудолюбии: бел. Мужык не наносіць мяшком, што баба гаршком; рус. Муж возом не навозит, что жена горшком наносит; Утро вечера мудренее, жена мужа удалее. Опыт и мудрость, приходящие с возрастом, умножают женские достоинства: пол. Kobieta jak monieta: dłużej nie traci wartości. Многочисленные пословицы фактически развенчивают стереотипные утверждения о «врожденных пороках» женщин, если речь идет о супружеских отношениях: рус. Жена не лапоть, с ноги не скинеш; Жена не гусли: поиграв, на спичку не повесишь; Без жены как без шапки; Что гусь без воды, то мужик без жены; Дай бог погореть, да не дай бог овдоветь!; Без мужа голова не покрыта, без жены дом не крыт; бел. Жончына дабро што ўзімку цяпло; Жонкі, стрэльбы і каня не пазычай нікому; укр. Без жінки мужчина – як без хвоста скотина; Біда з жінкою, а без жінки ще більша; пол. Z kobietami wielka bieda, lecz bez kobiet żyć się nie da; серб. Ako hoćeš da napakostiš čoveku, poželi da mu žena umre.

Проблема выбора – «Кто в доме главнее?» – решается в паремиях компромиссно, но с неизменным подчеркиванием значимости женщины: укр. Чоловік у домі голова, а жінка – душа; чеш. Muž v domě hlavou, a žena duši; Ne stoji dům na zemi, ale na ženě; cерб. Ne stoji kuča na zemlji, nego na ženi; болг. Като нема жена, нема каща. Стереотипное мужское лидерство, как и главенствующая роль мужчин в общественной жизни в немалой степени «нейтрализуются» зависимостью мужчин от женщин: укр. Ми керуємо світом, а жінка керує нами; пол. My rządzim światem, a nami kobiety. В паремиях вербализуется и подлинно философское осмысление данного вопроса: бел. Смерць і жона ад Бога прызначона; чеш. Smrt a žena od Boha souzena.

Целый ряд славянких паремий, отражающих гендерные стереотипы, построен по логической модели «вдвоем в любом случае лучше, чем одному»: бел. Хоць вох, ды ўдвох; Ох! Цяплей удвох; Адным пальцам вузла не завяжаш; Аднаму і ў ядзе нясмачна; Аднымі рукамі нямнога награбеш; Што два, то не адзін; Адзін дасуж, да не дуж; Аб тым зязюля кувае, што свайго гнязда не мае; І воўк дружыны кліча; пол. Hałupa bez płota, a baba bez chłopa, to jedno. Именно поэтому в паремиях отражена идея внутреннего единства мужа и жены, их взаимообусловленности: бел. Мужык і жонка – адна кішонка; Антось ды Хвядора – што лапаць ды абора; чеш. Muž a žena jedna duše; Kde muž, tam i žena.

К девушке традиционно предъявляются достаточно высокие, строго регламентирующие ее поступки требования, что отражено в следующих паремиях: пол. Każda dziewczyna powinna mieć sześć «p»: piękna, pilna, poczciwa, porządna, posluszna, posażna; Тa panna najładniejsza, która za mąż idzie. Ręka dla każdego, serce dla jednego; чеш. U děvčěte jsou lepši mozoli než prstýnky. В то же время парень характеризуется в паремиях как свободная личность, имеющая возможность выбора: пол. Kawaler jak motylek: z kwiatka na kwiatek; Kawalerowi i psu wszędzie wolno; Chciwa owca na sól, a chłop na swobodę; чеш. Pořádný chlap ma mít cigarety, velkýho ptáka a hodně prachů.

В чешской паремии Sedávej, panenko, v koutě jsi-li cnostna отражены представления, связанные с обрядом сажания девушки-невесты на «посад», который обычно находился на почетном месте – в углу; обязательным условием обряда было сохранение невестой невинности [85, c.101]. Сравн. укр. фразему заводити на посад ‘свадебный обряд: сажать молодую за стол в красном углу’ (СУМ 2, с. 20). Внебрачная беременность невесты стереотипно осуждается и высмеивается: пол. Na głowie wianek, a w brzuchu Janek.

Девушка в славянских паремиях характеризуется как склонная к изменчивости и притворству (укр.^ Жене дівка молодця, а сама до нього тулиться; Казала дівка: «Семене, не притуляйся до мене!», а сама тільки того й хоче; Дівчина як каже «ні», то розумій «так»; Дівчина – як тінь: ти за нею, вона від тебе; ти від неї, вона за тобою); поведение девушки сложно проконтролировать (пол. Latwiej sto pczeł upilnować, niż jedną dziewczynę; чеш. Lepši se uhlida pytel blech, niž mladě děvče), из-за чего ей нельзя верить (Ani na wsi, ani na mieście nie trzeba wierzyć niewieście; Lat piętnaście kiedy minie, nie ma co werzyć dziewczynie), а по достижению брачного возраста девушка непременно должна выйти замуж: чеш. Děvčě do dvánacti češ, do šestnácti střez, po šestnácti děkuj tomu, kdo vyvede dceru z domu.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

Похожие рефераты:

Язык как средство конструирования гендера
Становление гендерной лингвистики в контексте общего развития науки о языке
А. Н. Коваль
А. И. Грицук, В. Т. Свергун, А. Н. Коваль. — 2-е изд., перераб и доп. — Гомель: учреждение образования «Гомельский государственный...
Приложение 1 А. Д. Макаревич соборное уложение 1649 г. Как памятник...
Текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст,...
Исследование феномена языка невозможно в рамках одной только лингвистики....
Р 59 Мир, человек, язык (опыт философии языка) / А. Ф. Рогалев. – Гомель: Барк, 2010. – 276 с
Языкознание
Лимнонимы и гелонимы Беларуси в сопоставительном аспекте // Проблемы славистики и теоретической лингвистики: Сб ст молодых ученых....
Титульный лист программы обучения по дисциплине (Syllabus) Форма
Курс «Профессионально-ориентированный иностранный язык (немецкий язык)» представляет собой междисциплинарную область знаний, включающую...
А. О. Долгова // Славянская фразеология в синхронии и диахронии:...
Лингвокультурологическая значимость компаративной фразеологии / А. О. Долгова // Славянская фразеология в синхронии и диахронии:...
Артемова Ольга Александровна мглу, г. Минск
П. А. Редина (украинский язык), Г. В. Савчук, Н. А. Сабуровой, В. П. Игнатенко, В. П. Пивоваровой, Т. М. Филоненко (русский язык)...
Лекция Язык как система язык как система
Исследование языка как системы осуществлялось в рамках структурализма (структурной лингвистики). Основоположник – Ф. де Соссюр
Методические рекомендации и указания к изучению дисциплины по дисциплине...
Курс «Профессиональный русский язык» представляет собой междисциплинарную область знаний, включающую в содержание русский язык в...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
referatdb.ru
referatdb.ru
Рефераты ДатаБаза