В. И. Коваль Язык и текст в аспекте гендерной лингвистики Гомель 2007


НазваниеВ. И. Коваль Язык и текст в аспекте гендерной лингвистики Гомель 2007
страница8/20
Дата публикации11.03.2013
Размер3.21 Mb.
ТипРеферат
referatdb.ru > Литература > Реферат
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   20
«Нравятся ли вам мои цветы?». Я отчетливо помню, как прозвучал ее голос, низкий довольно-таки, но со срывами, и, как это ни глупо, показалось, что эхо ударило в переулке и отразилось от желтой грязной стены. Я быстро перешел на ее сторону и, подходя к ней, ответил: «Нет».

В следующем диалоге женские реплики (при всей их внешней «нейтральности») являются откровенно значимыми, подталкивающими мужчину к проявлению инициативы, к сближению в отношениях с собеседницей: Она обернулась и опять хохотнула: «А ты, Костя, один-то не боишься ночевать?» − «Да нет, не боюсь». − «А вот мне дак одной ни за что бы не ночевать. В эком-то большом доме». Я кашлянул, принимая к сведению это заявление. − «Взял бы да хозяйку нашел», − как бы шутливо сказала она. – Хоть временную».− «Да нет уж... устарел». − «Ой-ой, старик!» − Она чуть замешкалась. − Ну пока, до свиданьица.. Заходи нас проведывать». Она ушла, скрипя по снегу высокими каблуками и с каждым шагом игриво откидывая в сторону руку с зажатой варежкой. (Белов. Плотницкие рассказы).

В том случае, если подтекстовый характер женских «авансирующих» высказываний менее очевиден, в самом тексте (в словах автора) может содержаться указание на наличие подобного гендерно маркированного подтекста: «Неужели ты видишь что-нибудь?» – Бутонов коснулся ее плеча. − «Я как кошка, у меня ночное зрение. В нашей семье это бывает. Между прочим, очень удобно: видишь то, чего никто не видит…» Это была такая многозначительная женская подача сигнала, пробросок, чтобы уменьшить расстояние между людьми, огромное, как бездна морская, но способное сворачиваться в один миг. (Улицкая. Медея и ее дети).

На необходимость учета не одного, а одновременно нескольких подтекстов (вариантов прочтения) женских высказываний иронично указывается в виртуальном «Словаре-переводчике женского языка» (см. 1.4).

3.1.3.4 Многословие. Как отмечалось ранее (см. 2.3), один из наиболее устойчивых гендерных стереотипов заключается в многословности женщин, их известной склонности к продолжительному говорению. В целом многословие является устойчивой универсальной характеристикой женского речевого поведения, а «имидж молчаливой женщины рассматривается в качестве идеала» [120, с. 14]. В одном из разделов свода житейских правил и наставлений 16 века «Домостроя» − «Похвала женам» − женская молчаливость названа в ряду таких добродетелей, как доброта и трудолюбие: «Жена добрая, и трудолюбивая, и молчаливая − венец своему мужу». Дж. Коатс приводит выразительный фрагмент одного из произведений английской литературы, героиня которого искренне заявляет собеседнику: «Разве вы не знаете, что я – женщина? Когда я думаю, я должна говорить» [84, с. 70]. Не менее показателен американский анекдот, в котором гиперболизируется женское пристрастие к говорению: «Женщина подает на развод. Когда судья спрашивает, почему она хочет развестись, дама объясняет, что муж не разговаривает с ней уже два года. Судья спрашивает мужа: «Почему вы два года не разговариваете со своей женой?» Тот отвечает: “Не хочется перебивать”» [164, с.392]. В целом при характеристике маскулинности-фемининности, даваемой в англоязычной литературе, отчетливо просматривается тенденция связывать маскулинность с деятельностью, а фемининность – с общением. По этому поводу бытует следующий анекдот: «Когда муж возвращается от друзей, жена его спрашивает: “О чем вы разговаривали?” Муж отвечает: “Да ни о чем. Мы просто рыбу ловили”. Когда жена возвращается от подруг, муж в свою очередь спрашивает ее: “Что вы там делали?” На что жена отвечает: “Да ничего, мы просто разговаривали”» [64].

Анне Ахматовой принадлежит афористичное высказывание, основанное на противопоставлении эксплицированного глагола говорить в значении ‘открыто выражать собственные мысли’ и неэксплицированного женского многословия, говорливости: Я научила женщин говорить…/Но, боже, как их замолчать заставить!

Женская потребность в общении учитывается в современных условиях как фактор, влияющий на производственные результаты: «Если в течение рабочего дня женщинам не удается «поболтать», то это отрицательно сказывается на их настроении, производительности и качестве труда. На некоторых «женских» предприятиях были введены перерыва на 5-10 минут для коммуникаций. На других – столы работниц переставили так, чтобы они могли разговаривать, не отвлекаясь от работы. Эти меры оказались экономически целесообразными» [178, с. 32]. Как отмечает Л.М. Бутовская, «во всех культурах женщины более разговорчивы, чем мужчины, и термин болтушка прочно закрепился за лицами женского пола». Универсальный характер имеет, по-видимому, и следующее наблюдение: «Во всем мире девочки начинают говорить раньше мальчиков. К трем годам у девочек словарный запас в среднем в два раза превосходит таковой у мальчиков» [21, с. 130].

Некоторые западные специалисты по гендерной психологии объясняют лучшие вербальные способности девочек тем, что они играют в куклы, а мальчики – в другие игры, поэтому у первых больше возможностей осваивать язык и практиковаться в нем. Эти различия обусловлены более ранним физическим созреванием девочек. Однако возможно и другое объяснение: известно, что матери чаще говорят с дочерьми, чем с сыновьями, чаще поют девочкам колыбельные [64].

Закрепленные за женским поведением номинации болтушка, болтать, болтливость содержат имплицитную сему ‘нечто пустое, незначащее, глупое’, косвенно указывающую на низкий уровень интеллекта у женщин. Конфуций в работе «Беседы и суждения» довольно скептически выразился по поводу ума женщины: «У обыкновенной женщины ума столько, сколько у курицы, а у необыкновенной – сколько у двух». Подобные пренебрежительные высказывания, как отмечает Е.П. Ильин, можно встретить и у более поздних авторов, вплоть до XX в. Однако в первой четверти XX в. приобрела популярность теория X. Эллиса, согласно которой разброс уровня интеллекта больше у мужчин, чем у женщин. Это значит, что женщины в своей массе имеют средний уровень интеллекта, в то время как у мужчин средний интеллект встречается реже, чем у женщин, но зато среди них больше одаренных и умственно отсталых [64].

Вполне закономерно, что понятие «молчание» в женском и мужском восприятии толкуется различно: ‘^ Что-то страшное. Раз оно воцарилось, значит собеседник не испытывает интереса к собеседнице. Изредка молчание используется для наказания провинившихся’ (женск.); // ‘Блаженные мгновения тишины; возможность привести свои мысли в порядок. Изредка молчание используется женщинами в общении с мужчинами как проявление расположения и высшего взаимопонимания’ (мужск.) [55].

Гендерно маркированными можно считать слова болтать, болтовня, трещать, трескотня, тараторить, тараторка, тарахтеть, содержащие представления не только об интенсивности и длительности, но и о бессодержательности женской речи. Сравн.: Он читал книгу, думал о том, что читал, останавливаясь, чтобы слушать Агафью Михайловну, которая без устали болтала. (Толстой. Анна Каренина); Нина была занята болтовней с двумя горными студентами, которые наперерыв старались ее рассмешить (Куприн. Молох); [Полина]: Уж нечего сказать, люблю поговорить. Бывало, мы у маменьки, утро-то настанет, трещим, трещим (Островский. Доходное место); Перед ним, в загибе реки за болотцем, весело треща звонкими голосами, двигалась пестрая вереница баб (Толстой. Анна Каренина); На кухне поднималась бабья трескотня (Мамин-Сибиряк. Три конца); Девушка говорила без умолку. Про Сибирь, про счастье, про Джека Лондона… Кузьма скоро устал от ее трескотни (Шукшин. Любавины); Жену наделил Григорий шерстяным отрезом на юбку; детям роздал фунт медовых пряников; Дарье − серебряные с камешками серьги; Дуняшке − на кофточку; Петру − папирос и фунт табаку. Пока бабы тараторили, рассматривая подарки, Пантелей Прокофьевич пиковым королем прошелся по кухне и даже грудь выгнул. (Шолохов. Тихий Дон); Сюда брели и нищие, И тараторка-странница, И тихий богомол (Некрасов. Кому на Руси жить хорошо); Рагулин добродушно улыбнулся и сказал сам себе: «Тарахтела, тарахтела, а толком ничего не сказала» (Бабаевский. Кавалер Золотой звезды).

Заметное (по сравнению с мужчинами) женское многословие имеет естественно-научное обоснование: австралийские ученые установили, что «женская склонность поболтать объясняется особенностями женской анатомии: у женщин область мозга, контролирующая речь, имеет на 20% больший размер, чем у мужчин. Этим объясняются также и лучшие способности женщин в языках, их искусство в завязывании контактов (в частности, деловых) и лучшее запоминание сказанного» [54]. Согласно данным, полученным американским антропологом Х. Фишером, «в речевых центрах головного мозга у женщин имеется на 17% больше нейронов, чем в аналогичных зонах мужчин» [21, с. 124]. По данным британских психологов, «женщина безо всякого напряжения может произносить до 6000-8000 слов в день. Она использует дополнительные 2000-3000 звуков при общении, а также 8000-10000 жестов, мимических ужимок, движений головой и других сигналов, которые называются языком тела. В целом это составляет за день в среднем более 20 000 «слов» для общения, с помощью которых она передает информацию. В отличие от женщины мужчина произносит ежедневно около 2000-4000 слов, 1000-2000 дополнительных звуков и делает всего 2000-3000 жестов, что составляет около 7000 «слов» – всего лишь треть от производительности женщины» [138].

Женская говорливость особенно наглядно проявляется на фоне мужской речевой сдержанности: Дети эти, как жеребята в табуне, жались между арестантами. Мужчины становились молча, только изредка покашливая или делая отрывистые замечания. Среди женщин же слышался несмолкаемый говор. (Толстой. Воскресенье). Необходимость выговориться возрастает у одиноких женщин, лишенных возможности каждодневного общения: Старая девица высидела у Татьяны Борисовны три часа, не умолкая ни на мгновение (Тургенев. Татьяна Борисовна и ее племянник).

Потребность в коммуникации, в обсуждении «широких» и «узких», частных тем естественна и органична для женщин. Так, Анна Каренина, вернувшись в Петербург из Москвы, первым делом получает от знакомых женщин интересующую ее информацию: Еще Анна не успела напиться кофе, как доложили про графиню Лидию Ивановну <…> Правдин был известный панславист за границей, и графиня Лидия Ивановна рассказала содержание его письма. Затем графиня рассказала еще неприятности и козни против дела соединения церквей и уехала торопясь <…> После графини Лидии Ивановны приехала приятельница, жена директора, и рассказала все городские новости. (Толстой. Анна Каренина).

В мужском юмористическом восприятии немногословная женщина (жена) неизменно получает высокую оценку по сравнению с собственной женой, которая тарахтит, т.е. говорит быстро и подолгу, без умолку:

Аметистов. ^ Холодно на дворе?

Иванова. Да.

Аметистов. У нас сюрприз: модели пришли из Парижа.

Иванова. Это хорошо.

Аметистов. Изумительные. Просто пальчики оближешь.

Иванова. ^ Ага.

Аметистов. Вы в трамвае приехали?

Иванова. Да.

Аметистов. Народу много в трамвае?

Иванова. Да.

Манюшка (подает папиросы). Вот.

Аметистов. Вот-с. Прошу.

Иванова. Спасибо. (Уходит)

Аметистов. Вот женщина! Ей-богу. Всю жизнь с такой можно прожить, и не соскучишься. Не то что ты – тарахтишь, тарахтишь.

Манюшка. Я ведь необразованная. (Булгаков. Зойкина квартира).

Быстрота, объем и содержание женского монолога, посвященного светским сплетням, передается в следующем случае с помощью сравнительного оборота, основывающемся на гиперболе: Пришли ещё двое: высокий пожилой актер драмы и вертлявая, в коротеньком, голого фасона, платьице, мадемуазель Лулу. Певица затараторила так быстро, как будто у нее четыре проворных языка: «Послушайте, послушайте, какой скандал. Любовник прима-балерины князь Ш. влепил затрещину ее ухажеру, милому мальчику, кадетику Коко. И прелестные получены бананы, да, да, у Елисеева. У бельгийского посла вчера ощенилась сука – дог. Роды были трудные, акушеру пришлось накладывать щипцы, ха-ха, смешно… собака и… щипцы. Тенор Панов на арии «Милые женщины» дал петуха, галерка свистала. Сенатору Б. в Английском клубе подменили шинель в бобрах на какой-то драный архалук. (Шишков. Угрюм-река).

Подобные женские монологи характеризуются обилием деталей, отступлениями, сбивчивостью и логической непоследовательностью. Женщины «легко отвлекаются на ситуативные детали, культивируют побочные темы («ассоциативное соскальзывание») и в итоге могут потерять нить разговора» [154, с. 24]. Вместе с тем, при очевидной тематической неоднородности женского говорения можно отметить постоянный интерес коммуниканток к семейным и любовно-брачным отношениям: Княгиня говорила без умолку. <…> Княгиня рассказывала случай, который был с ними на Спасской горе, грозивший ей опасностью в ее положении, и сейчас же после этого сообщила, что она все платья свои оставила в Петербурге и здесь будет ходить бог знает в чем, и что князь Андрей совсем переменился, и что Кити Одынцова вышла замуж за старика, и что есть жених для княжны Марьи настоящий, но что об этом поговорим после. (Толстой. Война и мир).

В отличие от двух предыдущих примеров, иллюстрирующих сложные синтаксические структуры, женская речевая многоаспектность (изложение не связанных между собой тем) может быть реализована в структуре простого предложения с помощью однородных деепричастных оборотов. Сравн.: Анна Федоровна торопливо вскочила, поклонилась и, не отрывая глаз от лица графа, начала говорить ему, то находя необыкновенное сходство с отцом, то рекомендуя свою дочь, то предлагая чаю, варенья или пастилы деревенской. (Толстой. Два гусара).

Исследователи женского речевого поведения не без оснований считают, что «в природном недостатке женщины – многословии – есть и столь же природные достоинства: женщина, в отличие от мужчины, способна в общении взять на себя несколько психологических ролей одновременно» [154, с. 24-25].

3.1.3.5 Эмоционально-экспрессивная лексика. К содержательным, качественным составляющим речевого поведения женских литературных персонажей относится прежде всего ярко выраженная эмоциональность, предопределенная самой природой феминности: «Стремление в первую очередь обозначить эмоциональный план − свойство женской натуры» [154, с. 15]. Эмоциональность в женской речи обычно проявляется в употреблении слов, характеризующих внешнюю привлекательность лица, предмета или явления: прелесть, прелестный, красивый, красавец, прекрасный, хороша: «Соня! Соня! – послышался опять первый голос. – Ну, как можно спать! Да ты посмотри, что за прелесть! Ах, какая прелесть! Да проснись же, Соня, – сказала она почти со слезами в голосе. – Ведь эдакой прелестной ночи никогда, никогда не бывало» (Л. Толстой. Война и мир); «Нет, вы поймите, мама, почему для него и для нее лучше нельзя придумать. Первое – она прелесть!» – сказала Кити, загнув один палец. (Л. Толстой. Анна Каренина); «Де же сам Петлюра? – болтала словоохотливая бабенка. – Ой, хочу побачить Петлюру. Кажуть, вон красавец неописуемый» (Булгаков. Белая гвардия).

С другой стороны, для феминной речи не менее характерно использование слов с выразительной негативной коннотацией, представленных прежде всего «единицами аффектированной лексики» [70, с. 13]. Сравн.: «Это ужасно! Нет, это ужасно, ужасно! – вдруг заговорила Наташа и опять зарыдала. – Я умру, дожидаясь года: это нельзя, это ужасно» (Л. Толстой. Война и мир); «Должно быть, я теперь ужасно безобразна!» – подумала она (Чехов. Именины).

Важно отметить, что в женской речи различия между негативными и позитивными эмоциями могут нивелироваться. Так, антонимичные, взаимоисключающие по семантике слова категории состояния жутко и хорошо, в значительной степени десемантизируясь, употребляются как элемент женской речи в качестве контекстуальных синонимов: «Для него, простого и обыкновенного человека, достаточно и того счастья, которое он уже получил, – думала она, закрывая лицо руками. – Пусть осуждают там, проклинают, а я вот назло всем возьму и погибну, возьму вот и погибну… Надо испытать все в жизни. Боже, как жутко и как хорошо (Чехов. Попрыгунья). В необычной, почти экстремальной ситуации женщины одновременно употребляют междометия, выражающие как положительные, так и отрицательные реакции: Из дамского экипажа послышались крики ужаса и восторга. Экипажи ехали по дороге, прорытой в совершенно отвесном скалистом берегу, и всем казалось, что они скачут по полке, приделанной к высокой стене, и что сейчас экипажи свалятся в пропасть. (Чехов. Дуэль).

Перечень слов, отражающий словарный запас Эллочки Щукиной (хо-хо, знаменито, мрачный, мрак, жуть, кр-р-расота! Уля. Ого!), при всей его пародийности и вымышленности, также указывает на важную роль междометий и слов категории состояния в женских речевых реакциях. В ироничной форме, но, в сущности, совершенно верно авторы произведения отмечают универсальность, эмоциональную многозначность междометий, используемых в женской речи: «Хо-хо!» – воскликнула она, сведя к этому людоедскому крику поразительно сложные чувства, захватившие ее. Упрощенно чувства эти можно было бы выразить в следующей фразе: «Увидев меня такой, мужчины взволнуются. Они задрожат. Они пойдут за мной на край света, заикаясь от любви. Но я буду холодна. Разве они стоят меня? Я самая красивая. Такой элегантной кофточки нет ни у кого на земном шаре». (Ильф, Петров. Двенадцать стульев). Очевидно, что в данном случае «эмоциональный потенциал» приведенных слов и их разнообразная интонационная окраска явно «подавляют» их лексическое значение, что, однако, не препятствует их употреблению в разнообразных ситуациях. Сравн. следующее замечание, касающееся женского общения: Разговор больше происходил на языке взглядов, улыбок и междометий (Гончаров. Обыкновенная история). В связи со сказанным небезынтересно суждение о японской женской речи, принадлежащее писательнице Коро Румико: «Для японских женщин характерна привычка основное внимание обращать на интонацию высказывания и модально-экспрессивные частицы, поэтому речь многих женщин бедна лексикой» [6, с. 66].

Кроме того, в художественных текстах слова с корнем ужас- могут не только утрачивать связь со своей негативной семантикой, но и получать изначально не свойственное им положительно оцениваемое значение. В эмоциональной женской речи слово ужас способно приобретать отчетливую положительную коннотацию: «А ты все такая кроткая, такая овечка ты моя! А ведь как я боялась, что ты думаешь про меня, что я глупа! Ты умна, Неточка, ведь ты очень умна? а?» – «Ну, что ты, Катя! – отвечала я, чуть не обидевшись». –«Нет, ты умна, – сказала Катя решительно и серьезно, – это я знаю. Только раз я утром встала и так тебя полюбила, что ужас! Ты мне во всю ночь снилась. (Достоевский. Неточка Незванова); У хохлов <…> варят борщ такой вкусный, такой вкусный, что просто – ужас!; «А мы, – кричит она, – вперед едем! Уже такая хорошая погода, такая хорошая, что просто ужас(Чехов. Человек в футляре); Господин ей ужас как нравился (Улицкая. Цю-юрихь).

Рассматриваемое слово может употребляться и в составе оксюморона: Мademoiselle Linon исчезла из глаз Левина, и радостный ужас близости своего счастья сообщился ему. (Толстой. Анна Каренина). Более того, предикативное наречие ужасно в авторском употреблении (для передачи взволнованной женской речи) может развивать энантиосемичную семантику и обозначать состояние счастья, восторга: «Ника, это ужасно! – сияла Маша. – Я так счастлива! Все оказалось так просто и потрясающе!» (Улицкая. Медея и ее дети). Подобное проявление эмоциональности женской речи характеризуется в литературе по гендерной лингвистике как «гиперболизованная экспрессивность» [81], способствующая смысловому преобразованию лексических единиц, так как «гендерная аффектация вносит противоположные значения в смысл обыденных слов» [162, с. 14].

Не менее употребительным в художественных текстах оказывается и слово прелесть ‘очарование, обаяние, внушаемое кем-л., чем-л. красивым, приятным, привлекательным’, выступающее в роли различных членов предложеня: «Как мил! – сказала графиня Марья, глядя на ребенка и играя с ним. – Вот это я не понимаю, Nicolas, – обратилась она к мужу, – как ты не понимаешь прелесть этих чудо прелестей»; (Л. Толстой. Война и мир); Бархатка эта была прелесть, и <…> Кити чувствовала, что эта бархатка говорила (Толстой. Анна Каренина).

Однако в условиях художественного текста прилагательное прелестный ‘вызывающий восхищение, очаровательный’ может значительно снижать свой «положительный потенциал», смещаясь в сферу негативно оцениваемой лексики. Сравн.: Она (Анна. – В.К.) была прелестна в своем простом черном платье, прелестны были ее полные руки с браслетами, прелестна твердая шея с ниткой жемчуга, прелестны вьющиеся волосы расстроенной прически, прелестны грациозные движения маленьких ног и рук, прелестно это красивое лицо в своем оживлении; но было что-то ужасное и жестокое в ее прелести. <…> «Да, что-то чуждое, бесовское и прелестное есть в ней», – сказала себе Кити. В данном случае нельзя не учитывать, что слово прелесть, в котором исторически выделяется корневая префикс пре- и морфема лесть- (Фасм. 3, 358), первоначально имело значение ‘хитрость, коварство, обман’, а прилагательное прелестный – соответственно – ‘прельщающий, обманный, кажущийся’. Принимая во внимание довольно позднее формирование положительной семантики в этих словах (конец 18 века), вполне определенно можно утверждать, что в предложении Да, что-то чуждое, бесовское и прелестное есть в ней субстантивированное прилагательное прелестное употреблено Л. Толстым не в современном, а в первоначальном значении, позволяющем ему выступать в роли контекстуального синонима для слов чуждое и бесовское.

В следующем случае слово прелестно, почти полностью десемантизируясь, употребляется в качестве элемента речи, указывающего (наряду с другими элементами) на мнимую причастность женского персонажа к теме разговора: Барышни и Гнеккер говорили о фугах, контрапунктах, о певцах и пианистах, о Бахе и Брамсе, а жена, боясь, чтобы ее не заподозрили в музыкальном невежестве, сочувственно улыбается им и бормочет: «Это прелестно… Неужели? Скажите…» (Чехов. Скучная история).

Показательным можно считать преднамеренное включение в интернет-издание «Женско-мужской словарь» слóва мусипулечка, которое отсутствует в мужском лексиконе, но употребляется в женской речи в двух значениях: ‘ласковое обращение к одушевлённому или неодушевлённому предмету’; ‘что-то очень маленькое (ребёнок, бриллиант, автомобиль)’ [55]. Указанные значения (при их очевидной ироничности) в целом объективны, поскольку само слово мусипулечка является удобным средством выражения женских эмоций, сосредоточившим в себе все отмеченные выше особенности: фонетические (губно-губные согласные [м] и [п], лабиальный [у], т.е. «[у]-поцелуйный»), словообразовательные (уменьшительно-ласкательный суффикс -ечк-) и лексические (десемантизированный звуковой комплекс, ассоциативно связанный с представлением о чем-то/ком-то маленьком, приятном, красивом, изящном, вызывающем умиление).

В женской речи (особенно – в ситуации, когда героиня произведения испытывает по отношению к мужчине глубокое чувство, а мужской персонаж, по ее мнению (и объективно), не отвечает взаимностью) нередко встречаются отрицательно коннотированные слова, которые в условиях контекста в значительной степени десемантизируется и используются лишь для выражения сложных, противоречивых эмоций: «Катя моя!» – произнес, обняв ее, Сергей. – «Ах ты, злодей ты мой!» – сквозь слезы отвечала Катерина Львовна и прильнула к нему губами (Лесков. Леди Макбет Мценского уезда); «На что ты, проклятый, привязался ко мне? Что я буду делать!.. Гри-и-ишка!.. Душу ты мою вынаешь!.. Сгубилась я... Гриша, дружечка моя... родимый... давай уйдем. Милый мой(Шолохов. Тихий Дон); «Дурак слепой! Слепец проклятый! Ничего ты не видишь! Люблю я тебя, с самой весны люблю, а ты…а ты ходишь, как с завязанными глазами! (Шолохов. Поднятая целина). Сравн. также: Как ты красив, проклятый!.. (Ахматова).

3.1.3.6 Цветообозначения. Как известно, различные цвета способны вызывать разнообразные, в том числе − сложные эмоциональные, глубоко субъективные ассоциативные реакции, в особенности – в ситуациях большого эмоционального напряжения. Так, особое, почти мистическое значение приобретает цветовая символика при описании зарождающегося глубокого и противоречивого любовного чувства. Сравн.: Она несла в руках отвратительные, тревожные желтые цветы. Черт их знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются в Москве. И эти цветы очень отчетливо выделялись на черном ее весеннем пальто. Она несла желтые цветы! Нехороший цвет. (Булгаков. Мастер и Маргарита).

Именно «эмоциональной заряженностью» того или иного цвета можно объяснить ту важную роль, которую играют колоративы в женском мировосприятии. Специалистами установлено, что женщины обладают значительно бóльшими «цветоразличительными» способностями, чем мужчины, что имеет объективную основу: «Задняя часть оболочки глазного яблока содержит около 130 миллионов клеток в форме палочки каждая, которые называют фоторецепторами. Фоторецепторы обеспечивают черно-белое изображение. Имеются также семь миллионов конических клеток, воспринимающих цветовую гамму. Источником конических цветовых клеток является Х-хромосома. У женщины две Х-хромосомы, в результате чего она имеет большее количество конических клеток по сравнению с мужчиной. Это различие сказывается в количестве деталей, используемых при описании цветовой гаммы. Мужчины обычно говорят о базовых элементах спектра: о красном, синем, зеленом цветах. Женщины, как правило, используют при этом такие термины, как цвета слоновой кости, морской волны, розовато- лиловый, яблочно-зеленый» [138].

Сходное суждение высказывает и В.П. Шейнов, отмечая, что у женщин (по сравнению с мужчинами) словарь цветообозначений шире, поскольку они употребляют больше специфических названий цветов, многие из которых являются иностранными заимствованиями: муав, перванш, мандента, беж. [178, с. 40-41]. О.Г. Троицкая подчеркивает, что «фемининные индивиды бывают лучше ориентированы в названиях цветовой гаммы в том случае, когда они используют их в своей работе» [168].

На преимущественно феминный характер цветообозначений указывает и то обстоятельство, что подобные номинации (в том случае, если цвет вызывает положительные эмоции) употребляются с неизменно «феминным» суффиксом -еньк-. Эмоциональная Варенька Коваленко употребляет именно такие номинации для обозначения овощей: У хохлов тыквы называют кабаками, а кабаки шинками, и варят у них борщ с красненькими и с синенькими «такой вкусный, такой вкусный, что просто – ужас!» (Чехов. Человек в футляре).

Пристрастие к «-еньк-колоративам» весьма характерно и для современной женской речи. Показательна в этом отношении восторженная женская реплика в популярной телевизионной рекламе моющих средств: «Какой горошек зелененький!». На вопрос продавца магазина запасных частей о том, на какую машину (т.е. на какую марку автомобиля) необходимы свечи зажигания, пожилая женщина, делающая эту необычную покупку для зятя, уверенно отвечает: «На обычную, зелененькую» [105, с. 4]. Если мужчина при оценке подержанного автомобиля исходит из его технических характеристик (Ну-у, эту телегу тогда только на свалку, так?), то женщина основывается на положительном впечатлении, связанном с цветовым восприятием транспортного средства: «А цвет такой зелененький, зелененький, зелененький! Просто совсем, совсем зеленый» [145, с. 21].

Интернет-материалы также отражают значимость для женщин цветового восприятия предметов, что проявляется при выборе ими мобильного телефона или компьютера (для мужчины в подобной ситуации существенны прежде всего технические параметры):

1) Общался недавно со знакомой мадам. Разговор зашел о мобильниках, она спросила, какой мобильник я хочу купить. Ну, я начал про bluetooth, ИК-порт, чтобы GPRS и т.д. «А ты какой хочешь?» − спрашиваю. «Красненький такой с камушками на кейсике», − отвечает;

2) Недавно ходила выбирать себе портативный компьютер. Сразу решила, что хочу только такой, который мигает синенькими огоньками (очень цвет нравится). Но дурой буду, если так и скажу продавцу. Поэтому я быстренько сама отсеяла эти, с оранжевыми и желтыми мигалками, прочитала технические характеристики того, что с синими, а уж потом с умным видом стала спрашивать: «У вас вот эти, с жестким диском и видеокартой только в этом варианте или еще другие модели есть?»

Сравн. также: Взаимосвязь «телефон – женщина» отличается от взаимоотношений типа «телефон – мужчина». Разница начинает отчетливо проявляться уже в магазине сотовой связи. На что прежде всего обратит внимание дама, покупая себе мобильный? Правильно, насколько его корпус подходит ей по стилю. Особой популярностью пользуются модели со съемными цветными панелями. Ну какому еще мужчине придет в голову подбирать себе телефон под цвет галстука? А для женщины важно, чтобы цвет сотового гармонировал с цветом одежды или сумочки [130, с. 10].

Т.А. Михайлова указывает на приоритетность «цветовой составляющей» в понимании женской привлекательности: «Не называя имен, вспомню, например, оценку одним моим петербургским коллегой нашей общей молодой московской коллеги, которая считается общепризнанной красавицей: «Мне она красивой не показалась, потому что она не в моем вкусе: мне нравятся смуглые брюнетки». Последняя фраза представляется нам очень значимой, потому что в традиционной культуре (или шире – культуре, ориентированной на шаблон) действительно при описании красивой внешности, как правило, в качестве первого и часто главного параметра выступают не гармоничность и правильность черт лица, стройность фигуры, здоровые зубы, пышные блестящие волосы и так далее, а довольно коротко – цвет глаз и волос, иногда дополнительно – цвет лица» [123, с. 438].

Субъективные цветовые предпочтения, реализующиеся в художественном (либо «околохудожественном») тексте, могут способствовать нереалистичному, искусственному отображению действительности. Пример подобного текста, который представила «не умная, но цивилизованная дама», приводит в своей статье «Что такое искусство?» Л.Н. Толстой: «В романе, – пишет он, – дело начиналось с того, что героиня в поэтическом лесу у воды в поэтической белой одежде, с поэтическими распущенными волосами читала стихи. Дело происходило в России, и вдруг из-за кустов появляется герой в шляпе с пером и с двумя сопутствующими ему поэтическими белыми собаками. Автору казалось, что все это очень поэтично» [166, с. 209].

Если белый цвет традиционно символизирует чистоту, возвышенность, невинность, то черный устойчиво ассоциируется с широким кругом негативных представлений − начиная от ночного мрака и заканчивая символикой потустороннего мира, смерти. Не случайно поэтому супружеская измена любимой старшей сестры представляется девушке как нечто черное: Родная сестра, Катя, сделала что-то страшное и непонятное, черного цвета. Так, содрогаясь, чувствовала Даша то, что Николай Иванович назвал изменой. (А. Толстой. Хождение по мукам).

Весьма значима такая художественная деталь в тексте романа Л. Толстого «Анна Каренина», как подчеркивание черного цвета в изображении Анны во время бала, в продолжение которого она совершила «черный» поступок, разрушив кажущийся счастливым союз Кити и Вронского: Анна была не в лиловом, как того непременно хотела Кити, а в черном, низко срезанном бархатном платье. <…> На голове ее, в черных волосах была маленькая гирлянда анютиных глазок и такая же на черной ленте пояса между белыми кружевами.

В женском мировосприятии особенно существенным оказывается цвет волос, который следует учитывать в различных обстоятельствах: Когда княгиня вошла к ним, они рядом сидели на сундуке, разбирали платья и спорили о том, что Кити хотела отдать Дуняше то коричневое платье, в котором она была, когда Левина сделал ей предложение, а он настаивал, чтоб это платье никому не отдавать, а дать Дуняше голубое. «Как ты не понимаешь? Она брюнетка, и ей не будет идти…У меня это все рассчитано (Толстой. Анна Каренина); Сестра Варя говорит, что он в нее влюблен и что ради нее мокнет на дожде. Как она не развита! Ну может ли брюнет любить брюнетку? (Чехов. Из дневника одной девицы).

Одним из аргументов в пользу решения Екатерины Масловой «легализоваться» как публичная женщина стала обещанная ей возможность осуществить давнюю мечту, связанную с цветовыми предпочтениями: Кроме того, она этим думала отплатить и своему соблазнителю, и приказчику, и всем людям, которые ей сделали зло. Притом же соблазняло ее и было одной из причин окончательного решения то, что сыщица сказала ей, что платья она может заказывать себе какие только пожелает – бархатные, фаи, шелковые, бальные с открытыми плечами и руками. И когда Маслова представила себя в ярко-желтом шелковом платье с черной бархатной отделкой-декольте, она не могла устоять и отдала паспорт. В тот же вечер сыщица взяла извозчика и свезла ее в знаменитый дом Китаевой. (Толстой. Воскресенье).

Характерным для женского общения является обсуждение вопроса о том, какой цвет платья соответствует не только возрасту той или иной женщины, но и обстоятельствам ношения одежды определенного цвета: «Что же это Мари в лиловом, точно черное, на свадьбу?» – говорила Корсунская. − «С ее цветом лица одно спасенье – отвечала Друбецкая»; «Вы слышали, и Мальтищева, – не дочь, а мать, шьет себе костюм крикливо-розовый». − «Не может быть! Нет, это прелестно!» − «Я удивляюсь, как с ее умом, – она ведь не глупа, – не видеть, как она смешна». (Толстой. Анна Каренина); «Сплошная показуха, − фыркнула Инна. − Дома она отлично щеголяла в розовеньких оборочках и голубеньких рюшечках. А на улице, видите ли, вырядилась в траур. Ненавижу лицемерие!» (Д. Калинина. Ноль в поисках палочки).

3.1.3.7 Эвфемизмы. Вполне закономерно, что в речи женских литературных персонажей нередко встречаются эвфемизмы − «эмоционально нейтральные слова или выражения, употребляемые вместо синонимичных им слов или выражений, представляющимися говорящему неприличными, грубыми или нетактичными» (ЛЭС, с. 590). Исследовательница женской речи Р. Лакофф замечает: «Женщины не употребляют непристойных и неделикатных выражений; женщины − это настоящие специалисты по эвфемизмам» [190, c. 55] (цит. по: [84, c. 57]).

Классическое иронично-насмешливое описание употребления эвфемизмов в манерной, салонной женской речи принадлежит Н.В. Гоголю: Ещё нужно сказать, что дамы города N. отличались, подобно многим дамам петербургским, необыкновенною осторожностию в словах и выражениях. Никогда не говорили они: «я высморкалась», «я вспотела», «я плюнула», а говорили: «я облегчила себе нос», «я обошлась посредством платка». Ни в коем случае нельзя было сказать: «этот стакан или эта тарелка воняет». И даже нельзя было сказать ничего такого, что бы подало намек на это, а говорили вместо этого: «этот стакан нехорошо ведет себя» или что-нибудь вроде этого. (Гоголь. Мертвые души). Сходные «гиперкорректные варианты» [118, с. 296], употребляемые в женской речи, находим и в повести Н.С. Лескова «Воительница»: К тому же и обращение у Домны Платоновны было тонкое. Ни за что, бывало, она в гостиной не скажет, как другие, что «была, дескать, я во всенародной бане», а выразится, что «имела я, сударь, счастие вчера быть в бестелесном маскараде»; о беременной женщине ни за что не брякнет, как другие, что она, дескать, беременна, а скажет: «она в своем марьяжном интересе», и тому подобное.

В следующем фрагменте пьесы А.П. Чехова «Свадьба» мужская и женская речь отчетливо противопоставляются именно по признаку отсутствия/наличия эвфемизмов:

Змеюкина^ . Махайте на меня, махайте, а то я чувствую, у меня сейчас будет разрыв сердца. Скажите, пожалуйста, отчего мне так душн?

Ять. Это оттого, что вы вспотели-с

Змеюкина. Фуй, как вы вульгарны! Не смейте так выражаться!

Ять. Виноват! Конечно, вы привыкли, извините за выражение, к аристократическому обществу…

По вполне понятным причинам женщины при публичном общении последовательно подвергают эвфемизации всё, что имеет отношение к супружеской измене. Так, при обсуждении поведения Анны одна из ее знакомых вместо номинации, прямо указывающей на характер отношений между Анной и Вронским, употребляет описательное выражение привезти тень Алексея Вронского: «Анна очень переменилась с своей московской поездки. В ней есть что-то странное», – говорила ее приятельница». – «Перемена главная та, что она привезла с собою тень Алексея Вронского, – сказала жена посланника». (Толстой. Анна Каренина). Графиня Лидия Ивановна, приятельница Анны, зная о том, что Анна ездила в Москву для того, чтобы примирить Долли с изменившим ей мужем (ее братом), употребляет уместное в данном случае книжное выражение снести оливковую ветвь в значении ‘выступить в роли миротворца’: «Ну что, мой друг, снесли оливковую ветвь?» − спросила графиня Лидия Ивановна, только что войдя в комнату. Княгиня Бетси, отвечая на вопрос Анны о поведении их общей знакомой («Скажите, пожалуйста, что такое ее отношение к князю Калужскому, так называемому Мишке? Я мало встречала их. Что это такое?»), употребляет фразеологический эвфемизм забросить чепец за мельницу ‘забыть светские приличия, пренебречь общественным мнением во имя личных увлечений’ для оценки греховного женского поведения: Бетси улыбнулась глазами и внимательно поглядела на Анну. «Новая манера, − сказала она. − Они все избрали эту манеру. Они забросили чепцы за мельницы. Но есть манера и манера, как их забросить. (Л. Толстой. Анна Каренина). Одна из героинь фельетона М. Булгакова «Неунывающие бодистки», рассказывая своей знакомой о перипетиях личной жизни, употребляет вместо слова изменить ‘нарушить супружескую верность’ окказиональный эвфемизм − описательное выражение сыграть плохую штучку: Ну, ведь это же была фантастическая любовь. Меня оболгали всякие гады… Муж как раз уехал, а там мерзавцы сплетники наплели, что будто бы я сыграла с ним плохую штучку… Ну, он и умер.

Использование разнообразных эвфемизмов в женской речи (амуриться ‘находиться в любовных отношениях’, быть в любви ‘иметь внебрачные связи’; соленой водой умываться ‘плакать’, съесть живую рыбку ‘забеременеть вне брака’) обусловлено необходимостью обращения к сфере интимных отношений, беременности, сильных эмоциональных переживаний: Ну он ко всему же к прежнему да еще почал с этой жиличкой амуриться − пошло у них теперь такое, что я даже и ходить перестала. (Лесков. Воительница); «У Копчоновых допреж служил, так прогнал его хозяин. − Аксинья понизила голос и досказала: − Сказывают, с самой хозяйкой в любви был… Ведь вот, треанафемская его душа, какой смелый!» (Лесков. Леди Макбет Мценского уезда); Заходила я потом еще раза два, все застаю: сидит она у себя в каморке да плачет. «Что так, − говорю, − мать, что рано соленой водой умываться стала?» − «Ах, − говорит, − Домна Платоновна, горе мое такое», − да и замолчала. − «Что, мол, − говорю, − такое за горе? Иль живую рыбку съела?» − «Нет, − говорит, − ничего такого, слава богу, нет». − «Ну, а нет, − говорю, − так все другое пустяки». (Лесков. Воительница).

В основу внутренней формы употребленного в последнем примере немотивированного фразеологизма съесть живую рыбку ‘забеременеть вне брака’ (как и соотносительного с ним русского диалектного оборота меня (тайменя) поймать ‘стать беременной вне брака’ [140, с. 47]) положено устойчивое представление о продуцирующей и детородной символике рыбы [122 2, с. 393; 144, с. 230–231]; сон о пойманной рыбе в народных сонниках является предсказанием беременности [155, с. 340].

3.1.3.8 Бранная лексика. Использование ненормативной, обсценной лексики в целом, как уже отмечалось, не характерно для женской речи. Вместе с тем суждение, согласно которому «Женщины не употребляют непристойных и неделикатных выражений» [190, с. 55] (цит. по: [84, с. 57]) не может считаться абсолютным: женские ругательства, как правило, социально маркированы, поскольку литературные персонажи (как и реальные девушки и женщины) из определенных социальных слоев, не отличающиеся высокой внутренней культурой, регулярно используют лексику подобного типа. Н. Курилович в связи с этим отмечает: «Бранные выражения и сленг (традиционно считавшиеся мужским лингвистическим пространством) не могут рассматриваться как типично маскулинный образ мышления, поскольку женщины используют эти формы годами, причём в последнее время всё в большей степени [106]. Как показало исследование американского психолингвиста К. Стэли, в использовании ненормативной лексики мужчины и женщины могут демонстрировать гораздо больше сходства, чем различия, то есть это вопрос гендерной идентификации, а не половой принадлежности [168].
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   20

Похожие рефераты:

Язык как средство конструирования гендера
Становление гендерной лингвистики в контексте общего развития науки о языке
А. Н. Коваль
А. И. Грицук, В. Т. Свергун, А. Н. Коваль. — 2-е изд., перераб и доп. — Гомель: учреждение образования «Гомельский государственный...
Приложение 1 А. Д. Макаревич соборное уложение 1649 г. Как памятник...
Текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст,...
Исследование феномена языка невозможно в рамках одной только лингвистики....
Р 59 Мир, человек, язык (опыт философии языка) / А. Ф. Рогалев. – Гомель: Барк, 2010. – 276 с
Языкознание
Лимнонимы и гелонимы Беларуси в сопоставительном аспекте // Проблемы славистики и теоретической лингвистики: Сб ст молодых ученых....
Титульный лист программы обучения по дисциплине (Syllabus) Форма
Курс «Профессионально-ориентированный иностранный язык (немецкий язык)» представляет собой междисциплинарную область знаний, включающую...
А. О. Долгова // Славянская фразеология в синхронии и диахронии:...
Лингвокультурологическая значимость компаративной фразеологии / А. О. Долгова // Славянская фразеология в синхронии и диахронии:...
Артемова Ольга Александровна мглу, г. Минск
П. А. Редина (украинский язык), Г. В. Савчук, Н. А. Сабуровой, В. П. Игнатенко, В. П. Пивоваровой, Т. М. Филоненко (русский язык)...
Лекция Язык как система язык как система
Исследование языка как системы осуществлялось в рамках структурализма (структурной лингвистики). Основоположник – Ф. де Соссюр
Методические рекомендации и указания к изучению дисциплины по дисциплине...
Курс «Профессиональный русский язык» представляет собой междисциплинарную область знаний, включающую в содержание русский язык в...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
referatdb.ru
referatdb.ru
Рефераты ДатаБаза