В. И. Коваль Язык и текст в аспекте гендерной лингвистики Гомель 2007


НазваниеВ. И. Коваль Язык и текст в аспекте гендерной лингвистики Гомель 2007
страница9/20
Дата публикации11.03.2013
Размер3.21 Mb.
ТипРеферат
referatdb.ru > Литература > Реферат
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   20

Весьма показательно белорусское народное выражение, в котором актуализируется сакральная сила именно женской ругани (скорее всего, здесь подразумеваются женские проклятия): Як баба ругнецца, дык зямля на тры сажані гарыць. Широко распространено представление об особой жестокости и изощренности женских проклятий, направленных на мужчину-обидчика. Так, при рассмотрении белорусских народных любовных песен обращает на себя внимание наличие в их текстах чрезвычайно эмоциональных, категоричных и даже безжалостных по содержанию проклятий, адресованных лирическими героинями в адрес обманувших их парней. В таком случае формулы проклятия содержат обычно пожелания смерти при параллельном употреблении мелиоративных по внешней форме обращений: Іванюшка, гарны хлопец, / Бадай жа ты марна прапаў,/ Як ты майго вянка сцяраў; Бадай казака / Трасца парвала, да гэй! Як мне сукенка/ Цесна стала. Особенно впечаптляет негативная глубина проклятий, которые направляет в адрес ушедшего на войну парня оставленная им с ребенком девушка: Бадай ты, малойцу,/ З вайны не вярнуўся…/ Каб табе, малойцу, жоўценькі пясочак…/ Каб цябе, малайца, сырая зямліца…/ Каб цябе, малайца, ліхая гадзіна…/ Каб ты не разжыўся…/ Каб цябе, малайца, куля ажаніла… (см. подробнее: [87]).


Феминное употребеление бранной лексики может быть оправдано в том случае, когда женщина подвергается «вербальной агрессии» со стороны мужчины. Именно так поступает простая казачка-вдова, персонаж романа М. Шолохова «Тихий Дон», в экстремальной для нее ситуации − лошадьми раздавлен перебегавший улицу принадлежавший ей поросенок и виновный в этом мужчина ее же оскорбил: «Замолчи, дура! Чего орешь! Заплатим за твоего шелудивого!..» − «Нечистый дух!.. Чертяка!.. Сам ты шелудивый, кобель хромой!.. Вот к атаману тебя зараз!.. – горланила она, махая руками. – Я тебя, узду твою мать, научу, как сиротскую животину давить!..».

С другой стороны, женщина, используя грубые, оскорбительные слова в ситуации ссоры, сама может спровоцировать мужчину на употребление им нецензурной лексики. В рассказе В. Шукшина «Жена мужа в Париж провожала» москвичка Валентина прилюдно в унизительной форме отчитывает своего мужа, выходца из сибирской деревни, развлекающего у подъезда соседей, чем вызывает его адекватную словесную реакцию: «Ты долго там будешь пилить? Насмешил людей, а теперь спать им не даешь. Кретин! Тебя же счас во всех квартирах обсуждают!» Колька хочет промолчать. «Слышишь, что ли? Нинка не спит!.. Клоун чертов». «Закрой поддувало. И окно закрой − она будет спать». − «Кретин!» − «Падла!»

По вполне понятным причинам женская брань воспринимается коммуникантами (в том числе и мужчинами) как отступление от общепринятых представлений. Так, в следующих контекстах брань «в женском исполнении» однозначно характеризуется мужчинами как нечто несовместимое с представлениями о женщине, но вполне обычное для мужчин, например, посетителей трактира и моряков − тех категорий людей, для которых употребление бранной лексики является нормой: Она хотела сказать, что в колодце глубже, чем может достать багор, но работник не понимал ее и, очевидно, она надоела ему, так как он вдруг обернулся и выбранил ее нехорошими словами. Яков Иваныч, вышедший в это время на двор, слышал, как Дашутка ответила работнику скороговоркой длинною, отборною бранью, которой она могла научиться только в трактире у пьяных мужиков. «Что ты, срамница? – крикнул он ей и даже испугался. – Какие это ты слова?». А она глядела на отца с недоумением, тупо, не понимая, почему нельзя произносить таких слов. (Чехов. Убийство); Тут стряпуха завернула по адресу Дубцова такое, что хохот за столом грохнул с небывалой силой, а багровый от смеха и смущения Давыдов еле выговорил: «Что же это такое, братишки? Этакого я и на флоте не слыхивал…» (Шолохов. Поднятая целина).

При пересказывании мужчиной ситуации женской брани нецензурные выражения могут заменяться эвфемистическими по своей природе местоименными конструкциями: Разметнов только что пришел; торопясь и посмеиваясь, рассказывал Давыдову: «Приходют ко мне спозаранок четыре старухи. Коноводит у них бабка Ульяна, мать Мишки Игнатенко. Бабка Ульяна − буря бурей, не слышится от гневу, ажник бородавка на носу подсигивает. И с места наметом: «Ах ты, такой-сякой, разэтакий!» У меня в Совете народ, а она матюгается. Я ей, конечно, строго говорю: «Заткнись и прекрати выражение, а то отправлю в станицу за оскорбление власти. Чего ты, − спрашиваю, − взъярилась?» (Шолохов. Поднятая целина).
3.2 Проявления маскулиности в текстах
3.2.1 Фонетические особенности мужской речи
Фонетический рисунок речи мужских литературных персонажей обнаруживается в художественных текстах в ситуациях, когда герои литературного произведения осознанно либо подсознательно стремятся к реализации таких стереотипно маскулинных черт, как активность, агрессивность, доминантность, грубость.

3.2.1.1 Особенности в сфере вокализма. Как показывают наблюдения, в речи некоторых мужских литературных персонажей проявляется последовательная замена звуков [а] и [о] звуком [э] как в ударном, так и в безударном положениях. Подобное явление объясняется особенностью артикуляции гласного звука переднего ряда [э]: «средняя часть спинки языка продвигается вперед, кончик языка опускается и упирается в нижние зубы» [148, с. 17]. Описанная артикуляция оказывает определенное влияние на мимику говорящего: нижняя челюсть максимально выдвигается вперед и вниз, что сопровождается оскаливанием и демонстрацией зубов – проявлением злости, агрессивности и ожесточенности. В романе М. Шолохова «Тихий Дон» названной фонетической особенностью характеризуется речь казаков-командиров (офицеров), обращенная к подчиненным: «Кэк смэтришь, казак?»; «Э... скэжи мне, Кэршунов, как звэть нашего кэмэндира сэтни?»; «Ты чтэ ж это, мерзэвэц, здесь выдумываешь? Ты чему ж это учишь мэлодого кэзэка, а? Я кэго в прошлом гэду учил? Об чью мэрду этот нэготь слэмал?.. Чтэб я бэльше этого не слэшал! Пэнимэешь, брэтец ты мой?»; «Сэтня, рысь вэзьми!».

Названным обстоятельством объясняется встречающееся в мужской речи произнесение в форме тэк-с утвердительной резюмирующей частицы так, которая может находиться в сильной позиции − либо в начале, либо в конце предложения, что придает высказывание бóльшою значимость, весомость: Тэк-с, ну ладно, пусть здесь и спит; «Гм…, – полковник глянул в окно, – знаете, эта мысль, конечно, хорошая. Тэк-с…!» (Булгаков. Белая гвардия).

В следующем фрагменте из рассказа Л. Толстого «Два гусара» содержание речи самовлюбленного персонажа, стремящегося выглядеть в глазах окружающих настоящим офицером-кавалеристом, сопровождается выразительным описанием соответствующей мимики (выдвижение нижней челюсти) и характера произношения (басом) «Да, кто не служил в кавалерии, тот никогда не поймет нашего брата. − Он сел верхом на стул и, выставив нижнюю челюсть, заговорил басом. Едешь, бывало, перед эскадроном, под тобой чорт, а не лошадь, в ланцадах вся; сидишь, бывало, этак чортом. Подъедет эскадронный командир на смотру. «Поручик, говорит, пожалуйста − без вас ничего не будет − проведите эскадрон церемониалом». Хорошо, мол, а уж тут − есть! Оглянешься, крикнешь, бывало, на усачей своих. Ах, чорт возьми, времечко было!»

Кроме того, отмеченная артикуляционная особенность может быть проявлением манерной мужской речи, свидетельствующей, по мнению субъекта речи, о его исключительности и внешней привлекательности, в чем можно видеть аналогию с манерным женским «сладкогласием». Такова речь поручика Бобетинского − персонажа повести А. Куприна «Поединок»: Чтэ? А-а! Это вы? Эчень приэтно… Вы меня эдивляете!.. Чтэ это тэкое – дорогой, тэкой-сякой ет цетера? Примечательно, что в авторской характеристике Бобетинского указывается на производность речевых особенностей персонажа от его характера и внутренней установки: Он всегда говорил таким ломаным вычурным тоном, подражая, как он сам думал, гвардейской золотой молодежи. Он был о себе высокого мнения, считая себя знатоком лошадей и женщин, прекрасным танцором и притом изящным, великосветским, но, несмотря на свои двадцать четыре года, уже пожившим и разочарованным человеком. Поэтому он всегда держал плечи картинно поднятыми кверху, скверно французил, ходил расслабленной походкой и, когда говорил, делал усталые, небрежные жесты.

Фонетически значимой особенностью речи мужского литературного персонажа может быть намеренное «устранение» части согласных звуков с целью максимальной вокализации ключевых слов, подчеркивающей властность говорящего: Моряк говорил тем особенно звучным, певучим дворянским баритоном, с приятным грассированием и сокращением согласных, тем голосом, которым покрикивают: «Чеаек, трубку!». Он говорил с привычкой разгула и власти в голосе: «Что ж, что смоляне предложили ополченцев госуаю. Разве нам смоляне указ? Ежели буародное дворянство Московской губернии найдет нужным, оно может выказать свою преданность госуаю императору другими средствами» (Толстой. Война и мир).

В то время как в женской речи средством манерного, «социально престижного» поведения является удлинение гласных звуков («движение по горизонтали»), в «фонетическом рисунке» мужской речи нередко встречается «движение по вертикали», т.е. повышение голоса за счет предельной интенсификации акустических возможностей гласных как средство угрозы, запугивания собеседника: Эй, прибью! − крикнул граф таким голосом, что стекла задрожали в окнах, и кавалеристу даже стало немного страшно. (Толстой. Два гусара).

В одном из самых драматичных эпизодов романа М. Шолохова «Тихий Дон» − ссоре отца и сына Мелеховых, сопровождающейся рукоприкладством, − удлинение гласного [a] значительно усиливает сакральную силу отцовского проклятия: «Драться не дам! − глухо сапнул Григорий и, стиснув челюсти, рванул костыль. На колено его и – хряп!.. Пантелей Прокофьевич – сына по шее тугим кулаком. «На сходе запорю!.. Ах ты чертово семя, прокляяя-а-а-тый сын!» − Он сучил ногами, намереваясь еще раз ударить. «На Марфушке-дурочке женю!.. Я те выхолощу!.. Ишь ты!..»

Особую значимость удлинение «по нарастающей» гласного звука в мужской речи приобретает в том случае, когда через актуализируемое таким образом слово, обладающее к тому же, как видно из контекста, мощным негативным потенциалом, вербализуется реальная угроза: Худым бы кончилось дело, если б старик тавричанин не догадался: вскочив в завозчицкую, он выдернул из печи искрящуюся головню и выбежал из дверей. Бежал к сараю, где хранился отмол, тысяча с лишком пудов хлеба. Из-за плеча его кисеею вился дым, выпархивали тусклые в дневном свете искры. «Запа-лю-у-ууу!» – дико взревел, поднося к камышовой крыше трескучую головню. Казаки дрогнули и стали. Сухой порывистый ветер дул с востока, относя дым от крыши завозчицкой к куче сгрудившихся тавричан. Одну добротную искру в сухой слежалый камыш крыши - и дымом схватится хутор... Гул, глухой и короткий, тронул ряды казаков... Кое-кто задом отходил к мельнице, а тавричанин, махая головней, сея огненные капли из сизого дыма, кричал: «Спалю!.. Спа-лю-у-ууу! Уходь с двора!..»

Сравн. также следующий пример актуализации гласного в первом предударном слоге как средство усиления категоричного приказа, выраженного инфинитивом: Помощник до того вспылил, что в первую минуту ничего не мог выговорить, и только какие-то брызги вылетали из уст его. Он вскочил с места: «Извольте ма-а-а-лчать! Вы в присутствии». (Достоевский. Преступление и наказание).

Очевидно, что удлиненный звук [у] «в мужском исполнении» в данной и других подобных речевых ситуациях выполняется совершенно иную роль, чем актуализация «[у]-поцелуйного» в женской речи (см. 3.1.1.2).

Рассматриваемое явление может маркировать и положительно коннотированные номинации: Торопилась девка замуж выйти, а жениха не оказалось. Нашелся какой-то добрый человек, помог ей в беде. Знаешь, что из девки и без венца вышло? Хо-орошая баба! (Шолохов. Поднятая целина).

Отдельного комментария заслуживает следующий фрагмент из рассказа И. Тургенева «Контора», где мужчины, выражая одобрительную реакцию на высказывание камердинера Александра, употребляют грамматические формы женского рода имен существительных и глагола, относящихся к мужчине: «Да, да! − подхватили другие. − Ай да Александра! Подкузьмила Купрю, нечего сказать… Пой, Купря!.. Молодца, Александра!» (Дворовые люди часто, для большей нежности, говоря о мужчине, употребляют женские окончания). Пой! Как видим, в авторской ремарке содержатся тонкие и очень точные характеристики, касающиеся употребления в мужской речи фемининных форм при характеристике мужчины: эти формы маркированы социально, так как характеризуют речь «дворовых людей», т.е. слуг, подражающих во многом господам; кроме того, они обусловлены коммуникативно, поскольку говорящие используют гласный звук, открывая конечный закрытый слог (Александра вместо Александр и др.) «для большей нежности», т.е. для придания благозвучности, «женственности» и выражения положительной эмоциональной оценки. Сказанное дает основание отнести отмеченную особенность к числу не морфологических, а собственно фонетических явлений.

Стремление к доминированию как гендерно значимый признак фонетики мужской речи может проявляться и в осознанном переносе места ударения, что недвусмысленно указывает и авторская ремарка: «Да, да, – подхватил сановник, – это правда; но молодых людей должно в строгом повиновении держать, а то они, пожалуй, от всякой юбки с ума сходят. Ибó молодые люди глупы». (Сановник, вероятно, ради важности, иногда изменял общепринятые ударения слов). (Тургенев. Гамлет Щигровского уезда).

3.2.1.2 Особенности в сфере консонантизма. Яркой особенностью мужской фонетики в области согласных звуков является актуализация сонорного вибранта [р]. Если в манерной женской речи звук [р] заменяется более благозвучными звуками [л] или [j], то в мужской речи этот звук намеренно актуализируется благодаря удлинению для придания высказыванию большей значительности, резкости, грубости, т.е. показной «мужественности». Известно, что долгота присуща лишь гласным звукам, но удлинение, «растягивание» сонорного согласного [р], в артикуляции которого голос преобладает над шумом, также вполне закономерно в мужской речи. Уникальность удлиненного звука [р] заключается также в том, что он, будучи звукоподражанием, вызывает ассоциацию с рычанием животных, что, в свою очередь, не может не отождествляться с присущей мужчинам агрессивностью. Закономерно поэтому, что в художественных текстах долгий звук [р] обычно является показателем решительных, агрессивных мужских намерений. Отмеченная особенность обычно проявляется в следующих случаях:

а) в императивных конструкциях и военных командах: Не гр-р-убиянить, судырь! (Достоевский. Преступление и наказание) (звуковая замена [а] → [ы] в слове сударь обусловлена теми же причинами, что и изменение [а] → [э] – см. 3.2.1.1); «Ваше благородие… Командир полка идут!» − «Сми-иррна!» – закричал протяжно, строго и возбужденно капитан Слива с другого конца площади. (Куприн. Поединок);

б) в высказываниях, содержащих угрозу и оскорбления:^ При этом «мамы» целились накласть по загривку «мужьям», а те ярились: «Игде мое ружье? Игде моя бердана семизарядна? Пер-рыстр-реляю всех, в господа бога!..» (Астафьев. Ода русскому огороду); Ты!.. Ты с кем? Ар-р-рестую, черт тебя дер-р-ри! В подвал его, ребята! Где ключи от склада, тыловая крыса?.. (Шолохов. Тихий Дон); Мерзавцы, хамы, крррасная сволочь! В морду вас, в морду, в морду! Мало вас пороли, вешали, собаки? (А. Толстой. Хождение по мукам);

в) в ругательствах: Вы облачаетесь во фрачную пару, нацепляете на шею Станислава, если таковой у вас имеется, прыскаете платок духами, закручиваете штопором усы и все это с такими злобными, порывистыми движениями, как будто одеваете не себя самого, а своего злейшего врага. «А, черррт подери! − бормочете вы сквозь зубы. − Нет покоя ни в будни, ни в праздники!» (Чехов. Новогодняя пытка); «Да что они там, дрыхнут или передушил их кто? Тррреклятые! − заревел он как из бочки. − Эй, Алена Ивановна, старая ведьма! Лизавета Ивановна, красота неописанная! Отворяйте! У, треклятые, спят они, что ли? (Достоевский. Преступление и наказание).

Намеренное употребление [р]-долгого в мужской речи может быть обусловлено стилизацией под чужую, не свойственную персонажу речь с целью создания комического эффекта: Он пошел опять в столовую. Там Осадчий и товарищ Ромашова по роте, Веткин, провожали под руки к выходным дверям совершенно опьяневшего Леха, который слабо и беспомощно мотал головой и уверял, что он архиерей. Осадчий с серьезным лицом говорил рокочущей октавой, по-протодьяконски: «Благослови, преосвященный владыка! Вррремя начинать служения…» (Куприн. Поединок); «Чего изволите-с?» – спросил Курицын, вставая и вытягиваясь в струнку. − «Трагедию представь!» − «Слушаю!». Курицын вытянулся, нахмурился, поднял вверх руку, скорчил рожу и пропел сиплым, дребезжащим голосом: «Умри, вероломная! Крррови жажду!» Мы покатились со смеху. (Чехов. Торжество победителя).

Интересный пример стилизованного употребления [р]-долгого в женской речи как признака пошлых, по мнению героини произведения, армейских (мужских) высказываний встречается в рассказе А. Чехова «Учитель словесности»: Если же сострит офицер, то она сделает презрительную гримасу и говорит: «Арррмейская острóта!» Это «ррр»… выходило у нее так внушительно, что Мушка непременно отвечала ей из-под стула: «ррр… нга-нга-нга…».

Противоположное явление − умышленное сглаживание «грубости» звука [р] через его искусственное смягчение в манерной мужской речи − может быть охарактеризовано как очевидное исключение, лишь подтверждающее общую закономерность: «Ме, мон ами! – Бобетинский поднял кверху плечи и брови и сделал глупые глаза. – Но… мой дрюг, – перевел он по-русски. – С какой стати? Пуркуа? Мон шер ами, а нет ли у вас… как это называется… трех рюблей(Куприн. Поединок).

Последовательное употребление звука-вибранта в некоторых языках является дифференцирующей особенностью мужской речи. Так, в чукотском языке отмечена «фонологическая варьируемость в зависимости от пола говорящего: женщины используют [с], а мужчины − [р]. Например, слово люди женщины произносят [самкиссин], а мужчины [рамкиссин]» [84, c. 75].

В отдельных (весьма немногочисленных) случаях в художественных текстах встречается удлинение других согласных звуков. Важно при этом отметить, что названное явление касается исключительно взрывных согласных, артикуляционные особенности которых в полной мере соответствуют эмоциональным «взрывам» мужских персонажей: Фельдшер вспылил и крикнул: «Поговори мне еще! Ддубина…» (Чехов. Скрипка Ротшильда); Кто взломал? Как смели? Эт-та что за безобразие? (Куприн. Дознание); «Ах ты! – вскричал во сне Турбин. – Г-гадина, да я тебя». Турбин во сне полез в ящик стола доставать браунинг. (Булгаков. Белая гвардия); Боцман с хрюком втягивает воздух: «Пили? На вахте жрал! А мне старпом фитиля за тебя? Я т-тебя аттестую, я т-тебе устрою, ты у меня понюхаешь визу, крабья падаль!» (Веллер. Легенды Невского проспекта).

Наличие/отсутствие взрывных согласных (как и употребление вибрантов) в целом характеризуется как дифференцирующая особенность мужского и женского речевого поведения: «В языке кочующих охотников и рыболовов юкагиров (на северо-востоке Сибири), палатальные взрывные звуки типа русск. [т’], [д’] принадлежат только языку мужчин, женщинами они произносятся как [ц], [дз]» [161, с. 167].

3.2.1.3 Слоговое членение слов. Особым способом придания мужской речи доминирования, значительности и категоричности является произнесение ключевых слов весомо, с расстановкой по слогам, что наблюдается в следующих случаях:

а) в ситуации спора, как средство отстаивания собственного мнения: «Это бывает-с. Неп-ре-менно,−с жаром подхватил генерал, − неп-ре-мен-но, потому сами посудите: Псевдонимов − ведь это происходит от литературного слова «псевдоним». (Достоевский. Скверный анекдот); Это чиновничий подход к человеку! Из-ви-ни-те, этого я так не оставлю! Я в окружком буду писать! Исключить старого члена партии, краснознаменца… Вы опупели, товарищи? (Шолохов. Поднятая целина). Степень категоричности, окончательность высказываемого мнения возрастает в том случае, если расчлененное таким образом слово находится в конце предложения: Что-с? Но я желаю, чтобы и мое вино было. Я участвую в пикнике и, полагаю, имею полное право внести свою долю. По-ла-гаю! (Чехов. Дуэль); «Как ты думаешь: если бы вечный двигатель был возможен, неужели бы его до сих пор не изобрели?» − «Да вот так все рассуждают: невозможен, и все. И все махнули рукой...» − «Да не махнули рукой, а доказали давно: не-воз-можен! (Шукшин. Упорный); «Это мафия, − тихо сказал Густав. − С ними невозможно иметь дело. Не-воз-мож-но». (Семенов. Неистовая ночь);

б) в ситуации физического воздействия, как средство его усиления, «вербальной закрепленности»: ^ От радости, что ее взяли гулять, она [Каштанка. − В.К.] прыгала, бросалась с лаем на вагоны конножелезки, забегала во дворы и гонялась за собаками. Столяр то и дело терял ее из виду, останавливался и сердито кричал на нее. Раз даже он с выражением алчности на лице забрал в кулак ее лисье ухо, потрепал и проговорил с расстановкой: «Чтоб… ты… из… дох… ла, холера!» (Чехов. Каштанка);

в) для подчеркивания смысловой значимости того или иного слова, соответствия/несоотвтетствия выражаемого им значения определенной ситуации: «Он был очень болен после того свидания с матерью, которое мы не пре-ду-смотрели», – сказал Алексей Александрович. (Толстой. Анна Каренина); «Стало быть, если долго ждать, то я бы вас попросил: нельзя ли здесь где-нибудь покурить? У меня трубка и табак с собой». − «По-ку-рить? − с презрительным недоумением вскинул на него глаза камердинер, как бы все еще не веря ушам, − покурить? Нет, здесь вам нельзя покурить, а к тому же вам стыдно и в мыслях это содержать». (Достоевский. Идиот); «Я же-нюсь? На ком?» – с ужасом спросил Обломов, пожирая Захара изумленными глазами (Гончаров. Обломов); Он старался ни о чем не думать − о дочери. Красивая − да. С характером. Замечательно. Замечательно... Потом он в такт своим шагам стал приговаривать: «За-ме-ча-тель-но! За-ме-ча-тель-но! За-ме-ча-тель-но!» (Шукшин. Приезжий); «Очень удачно! Кажется, для вас есть ин-те-ресное задание». И Шустерман вышел на цыпочках. (Солженицын. В круге первом);

г) для подчеркивания собственного социального превосходства: Перед лицами высшими Хвалынский большей частью безмолвствует, а к лицам низшим, которых он, по-видимому, презирает, держит речи отрывистые и резкие: «Это, однако, вы пус-тя-ки говорите» (Тургенев. Два помещика);

д) для придания возвышенности, приподнятости, торжественности речи: Красивый рослый протодьякон в серебряном стихаре, со стоящими по сторонам расчесанными завитыми кудрями, бойко выступил вперед и, привычным жестом приподняв на двух пальцах орарь, остановился против священника. «Бла-го-сло-ви, вла-дыко!» − медленно один за другим, колебля волны воздуха, раздались торжественные звуки. (Толстой. Анна Каренина).

д) для создания сниженного иронического или юмористического эффекта: «Да вы не горячитесь, Евпсихий Африканович. Здесь вовсе не в сумме дело, а просто так… Ну хоть по человечеству…» − «По че-ло-ве-че-ству? − иронически отчеканил он каждый слог. − Позвольте-с, да у меня эти человеки вот где сидят-с!» (Куприн. Олеся); Тупой-тупой выпьет, крякнет и говорит: «А! Хорошо пошла», а умный-умный выпьет и говорит: «Транс-цен-ден-тально!» (Ерофеев. Москва − Петушки).
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   20

Похожие рефераты:

Язык как средство конструирования гендера
Становление гендерной лингвистики в контексте общего развития науки о языке
А. Н. Коваль
А. И. Грицук, В. Т. Свергун, А. Н. Коваль. — 2-е изд., перераб и доп. — Гомель: учреждение образования «Гомельский государственный...
Приложение 1 А. Д. Макаревич соборное уложение 1649 г. Как памятник...
Текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст,...
Исследование феномена языка невозможно в рамках одной только лингвистики....
Р 59 Мир, человек, язык (опыт философии языка) / А. Ф. Рогалев. – Гомель: Барк, 2010. – 276 с
Языкознание
Лимнонимы и гелонимы Беларуси в сопоставительном аспекте // Проблемы славистики и теоретической лингвистики: Сб ст молодых ученых....
Титульный лист программы обучения по дисциплине (Syllabus) Форма
Курс «Профессионально-ориентированный иностранный язык (немецкий язык)» представляет собой междисциплинарную область знаний, включающую...
А. О. Долгова // Славянская фразеология в синхронии и диахронии:...
Лингвокультурологическая значимость компаративной фразеологии / А. О. Долгова // Славянская фразеология в синхронии и диахронии:...
Артемова Ольга Александровна мглу, г. Минск
П. А. Редина (украинский язык), Г. В. Савчук, Н. А. Сабуровой, В. П. Игнатенко, В. П. Пивоваровой, Т. М. Филоненко (русский язык)...
Лекция Язык как система язык как система
Исследование языка как системы осуществлялось в рамках структурализма (структурной лингвистики). Основоположник – Ф. де Соссюр
Методические рекомендации и указания к изучению дисциплины по дисциплине...
Курс «Профессиональный русский язык» представляет собой междисциплинарную область знаний, включающую в содержание русский язык в...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
referatdb.ru
referatdb.ru
Рефераты ДатаБаза